«Те, кого среди еретиков называли людьми веры, давали деньги в рост, занимались воровством и убийством, предавались плотским удовольствиям, преступали клятвы и погрязли во всевозможных пороках: они предавались греху с крайней беспечностью и величайшим исступлением, поскольку думали, что они могут получить спасение, не вернув украденного, без исповеди и покаяния, что достаточно, почувствовав приближение смерти, прочесть «Отче наш» и получить благословение своих духовных наставников возложением рук на главу... они говорили также, что в сожительстве со своей матерью или сестрой нет большего греха, чем в сожительстве с любой другой женщиной...
«Что же до графа Тулузского, заключившего, кажется, договор со смертью и не думающего о своей собственной, если пытка его образумит и если его покрытое позором лицо обратится к Господу, вопрошая о Его Имени, продолжайте грозить ему, покуда он полностью не покорится нам, Церкви и Богу. Гоните его и его сообщников из шатров Господа. Отбирайте у них их земли, с тем чтобы на месте изгнанных еретиков поселились честные католики и служили бы пред лицом Господа свято и праведно, как учит ваша истинная вера.
«Hystoria albigensis» [«История альбигойцев»] Пьера де Во де Серне.
«Виконт и его люди взобрались на стены,
Из арбалетов были выпущены оперенные стрелы,
И многие пали с той и с другой стороны.
Если бы съехавшихся на штурм не было бы такое множество,
Ибо со всей земли собрались воины,
То крепость никак не была бы взята менее чем за год.
Ибо высоки были башни и в стенах были бойницы.
Но отнята у них была вода, и колодцы их высохли
В засуху великую в середине лета.
Из-за недуга, которым заражались от заболевших людей,
И множества забитого скота,
Пригнанного со всего края,
Из-за ужасных криков, что испускали повсюду
Женщины и малые дети, коими было полно все вокруг,
И мух, мучивших всех в эту ужасную жару,
Они [защитники] страдали так, как никогда не страдали с самого своего рождения.
Не прошло и недели как уехал король Арагона,
Когда один из богатых крестоносцев попросил о встрече,
И виконт, получив пропуск, пошел туда С несколькими из своих людей (30, ст. 10-25).»
«Песнь об альбигойском крестовом походе.»
СОБОР. ГОРОД. ШКОЛА
Согласно определению, собор — это церковь, в которой богослужение совершает епископ. С самого начала распространения христианства епископ избирался в каждом значительном городе. Собор, таким образом — это городской храм. Возведение множества великолепных соборов в Европе означало прежде всего пробуждение городов. Многие из созданных в это время витражей были даром ассоциаций ремесленников; тем самым они демонстративно посвящали Всевышнему начатки недавно пришедшего к ним благополучия. Эти жертвователи не были крестьянами. То были мастера-ремесленники, жившие в городах и непрерывно расширяющихся предместьях. Они пряли шерсть, выделывали кожу, обрабатывали металлы, продавали отличное сукно и драгоценности, бесчисленными вереницами переезжали с ярмарки на ярмарку. Этим ремесленникам и торговцам хотелось, чтобы в главной церкви их города, в ее витражах, запечатлелись, преображенные божественным светом, привычные жесты и орудия их трудов; чтобы их работа, их производительная функция были таким образом прославлены и увековечены в этом памятнике, где они собирались в дни великих праздников и который был столь обширным, что мог вместить все население города. Действительно, горожане приходили туда не только затем, чтобы молиться. Там собирались их корпорации, да и вся городская община. Собор был домом народных собраний — собраний горожан.
Собор возносится высоко над городом, устремляясь ввысь над этим островком продуктивного изобилия, следя за всем, что производится и продается в этом людском гнездовище, которое, стоит лишь выйти из стен храма, представляет собой лабиринт узких улочек с бесчисленными сточными канавами и скотными сараями. Это было тесное нагромождение построек, город был, по нашим меркам, маленьким. Сколько человек жило в Лане в XII веке, когда был построен собор? Несколько тысяч, не более. Но многие из них были богаты, и это было новое, денежное богатство. Конечно, жизнедеятельность городов зависела от сельской экономики; верно, что в город стекались из окружающих деревень, служивших ему щедрой питающей средой, новые жители, продукты и сырье, на котором работали все его мастерские. Источник городского богатства находился там, среди полей. И не были ли фигуры быков, вознесенные в качестве символических покровителей на вершину городских башен, данью сельскому труду? Ясно, во всяком случае, одно: деньги, все эти бесчисленные монеты, передававшиеся из рук в руки на строительство собора, вначале были заработаны трудами и потом крестьян.
Города, однако, стремятся выделиться из глади окружающей их нивы. Горожанин презирает деревенщину. Кроме того, крестьяне внушают ему страх. И он отгораживается от них. Каждый город имеет ук-репления, ворота, тщательно запираемые на ночь, стены, которые постоянно перестраиваются с учетом новейших усовершенствований, принимаемых на вооружение как военной, так и церковной архитектурой. Город становится замком еще более укрепленном, чем замки сеньоров (да и кем первоначально были эти торговцы и ремесленники, если не особыми слугами сеньоров, епископов, каноников, комендантов крепостей и рыцарей, составлявших гарнизон?). Город становится крепостью, потому что его богатства привлекают алчные взоры и ими легко завладеть, потому что те, кто властвует над ними, прекрасно сознают, что именно в городах собираются самые богатые подати и что необходимо защищать этот источник доходов: первой заботой короля Филиппа II Августа было укрепление Парижа, откуда поступала львиная доля его денежных доходов. А когда его внук Людовик IX Святой основал Эг-Морт на средиземноморском берегу своих владений, откуда он мог с большим удобством отправиться в Святую Землю, он повелел прежде всего возвести защитное ограждение вокруг этого опорного пункта, в котором сосредоточивалось большое количество различных припасов.
Будучи столь же ревностно охраняемы, как и другие крепости, города все же отличались от них тем, что были открыты для торговли. Она, собственно, и составляла основу их существования. Хотя в городах жили и рыцари, и священнослужители, именно буржуа обеспечивали их процветание, а иногда и безраздельно ими управляли. К городским воротам сходились все пути — наземные и водные. Между тем средства сообщения одновременно служили и средствами защиты: мост легко превращался в стену. Это хорошо видно на миниатюрах XIII века, иллюстрирующих житие Св. Дионисия. Парижские мосты, спасшие тремястами годами ранее город от норманских грабителей, по-прежнему находились на своем месте с укрепленными башнями по бокам и являлись частью организованной системы укреплений. Под их арочными пролетами располагались мельницы — нельзя было не воспользоваться энергией текущей воды. Кораблям здесь не пройти: поэтому приходилось на Гревской набережной выгружать вино, следующее из Оксера в Нормандию и Англию, и переправлять его через Большой мост. На этом мосту, застроенном домами, так как он считается самым безопасным местом в городе — такие дома можно и сегодня увидеть на Понте Веккьо во Флоренции, — был самый центр деловой активности, где встречались потоки товаров, перевозимых по воде и по суше, куда сходилось все, что где-либо производилось, все, чего можно было достичь с помощью наук или искусства, все, что могло служить предметом обмена и что вереницы повозок свозили из близлежащих деревень, самых богатых во всей известной в ту пору части мира. Выставляющий напоказ свое изобилие, кишащий людьми город был для моралистов из собора средоточием разврата. Они объявляли его погрязшим в алчности, обжорстве и похоти. Действительно, в городе можно было предаться удовольствиям, и многие рыцари стремились остаться там подольше. Радость жизни соседствовала там с крайней нищетой: за всем, что могло быть роздано, брошено в толпу, за всем, что можно было украсть или присвоить в промежутке между честными занятьями, жадно следила огромная стая тех, кто был принесен в жертву прогрессу — калек, бродяг, бедняков. Внутри городского пространства, в обществе, разделенном резкими контрастами, подвижном, плохо сдерживаемом еще недостаточно жесткими рамками, обнаруживается обескураживающая нищета.