Письмо Аэльреда де Риэльво, цистерцианского аббата, аббату Фаунтинского аббатства (Fountain's abbey), 1160 год.
Одна монахиня, принадлежавшая к ордену Джильберта Семпрингемского, из Уоттонского монастыря согрешила с каноником. Когда ее беременность обнаружилась, ее бросили в темницу и заковали в цепи. Затем привели ее сообщника... Несколько монахинь, исполненных благочестивого рвения, но не мудрости, желая отомстить за оскорбление, которое потерпела их девственность, тут же попросили братьев передать им на короткое время молодого человека, как бы для того, чтобы вынудить его раскрыть какую-то тайну. Они схватили его, повалили на землю и так удерживали. Та же, что явилась причиной всех бедствий, [монахиня] была приведена как бы затем, чтобы увидеть это; в ее руки вложили орудие наказания и принудили помимо ее воли собственными руками оскопить сообщника своего преступления. Когда это было сделано, одна из тех, что держали несчастного, схватила части плоти, которой он только что был лишен, и затолкала в уста преступницы, мгновенно обагрившиеся кровью.»
О тех, кто сожительствует с двумя сестрами
Рассмотрим предписания канонического права, касающиеся тех, кто сожительствует с двумя сестрами или братьями. Тот, кто сожительствует с двумя сестрами, будучи женат на одной из них, пусть будет лишен их обеих; и пусть сожители никогда в будущем не смогут соединиться браком (Орлеанский Собор). Также и по отношению к собственной жене ему более не будет позволено выполнять супружеские обязанности: познав ее сестру, он сделал жену свою неприкасаемой. Смерть супруги не дает права виновному в прелюбодеянии жениться второй раз. То же мнение высказывает и Папа Захария: если ты сожительствовал с сестрой твоей жены, пусть у тебя не будет ни одной из них; жена же твоя, если это бесчестие совершилось без ее ведома и если она не хочет остаться без мужа, пусть сочетается перед Богом с кем захочет. Что же до тебя и твоей сожительницы, да лишитесь вы навсегда всякой надежды на брак и да проведете остаток жизни в покаянии. Под его словами «пусть сочетается с кем захочет» следует понимать «после смерти мужа». Также и Григорий [говорил]: ежели кто застигнет свою жену с другим, пусть не берет другой жены, ни жена другого мужа, до тех пор, пока будет жив супруг-прелюбодей. Когда же неверная жена умрет, пусть (муж) женится, если того захочет, неверная же жена — никогда, даже после смерти супруга; пусть все дни свои она проводит стеная и каясь. Говорилось здесь о прелюбодеянии, совершенном с родственником мужа или родственницей жены.
Пьер Ломбар (конец XI века — 1160), «Книга изречений».
Forum Conche (Fuero de Cuenca), 1189 год.[2] XI.27. Об учинившим насилие над монахиней. Если кто-либо учинит насилие над монахиней, то он в случае поимки будет сброшен с высоты; в противном случае он должен уплатить пятьсот монет из принадлежащего ему имущества.
XI.29. Об оскорбившем женщину, не проживающую в городе. Если кто-либо оскорбит женщину, не проживающую в городе, назвав ее шлюхой, чесоточной или прокаженной, должен уплатить два мараведи и, кроме того, поклясться, что он не знает, соответствуют ли действительности его слова; если же он откажется принести клятву, то будет объявлен врагом [города]. Однако если кто-либо причинит насилие или оскорбление публичной женщине, он будет освобожден от платы.
XI.32. Об укравшем одежду купающейся женщины. Если кто-либо украдет одежду купающейся женщины, или отберет у нее одежду силой, он заплатит триста монет; если он отрицает содеянное, а истица не может его уличить, ответчик должен поклясться в своей невиновности вместе с двенадцатью свидетелями, и он будет оправдан; закон этот, однако, неприменим к публичной женщине, которая, как было сказано выше, не имеет права на получение каких-либо денежных пеней.
XI.33. О том, кто отрежет груди у женщины. Если кто-либо отрежет груди у женщины, он должен уплатить двести мараведи, и будет объявлен врагом [города]; если он отрицает свою вину, истица выберет, согласно своей воле, между клятвой двенадцати свидетелей и судебным вызовом.
XI.34. О том, кто обрежет юбки у женщины. Если кто-либо обрежет юбки женщины, не имея на то полномочий от Судьи или алькальдов, заплатит двести мараведи и будет объявлен врагом [города]...
XI.36. О двоеженце, живущем одновременно с двумя женами. Всякий человек, имеющий законную супругу в другом месте, и который женится в Куэнке при жизни первой жены, будет сброшен с высоты. Если же у женщины есть в другом месте законный супруг, а в Куэнке она выйдет за другого, ее должно сжечь живьем; если она покается, ее следует сечь на всех площадях и всех улицах Куэнки, а затем изгнать из города.
XI.37. О женатом мужчине, открыто содержащем сожительницу. Если кто-либо, имея законную жену, будь то в Куэнке или в другом месте, открыто содержит сожительницу, то их обоих, связанных вместе, следует подвергнуть публичной порке.
XI.39. О женщине, намеренно убившей плод в своем чреве. Женщина, намеренно убившая плод в своем чреве, должна быть сожжена заживо, если она сознается в своем преступлении; в противном случае она может быть оправдана испытанием огнем.
XI.42. О женщинах, промышляющих знахарством и колдовством. Женщину, варящую зелье и занимающуюся колдовством, следует сжечь заживо или оправдать посредством испытания огнем.
XI.44. О своднях. Всякая женщина, о которой станет известно, что она занимается сводничеством, должна быть сожжена заживо; если же это лишь молва, которую она отрицает, ее следует подвергнуть испытанию огнем.
В ПОИСКАХ БОГА
Неотступно следуя римской традиции, искусство Империи доносит изображения человеческих лиц — мужчин и женщин. Чаще всего их глаза созерцают другие картины, запредельные, лишенные посюсторонней видимости. Некоторые лица, однако, похожи на наши. Обычно это лица персонажей сцен, изображающих ад. Причина тому простая: интеллектуальная элита того времени служители церкви, водившие рукой художников, полагали, что ад — это плотский, зримый, т.е. наш, мир. Мир заблудший, охваченный грехом, преданный медленному тлению, обреченный. Время его сочтено. И поскольку он наполнен злом и ему суждено погибнуть, от него следует отвернуться. Во всяком случае тем, кто способен это сделать. Такие люди есть. Это монахи. Подвижники. В XI веке их почитали. Вся надежда на спасение была возложена на монастыри. О них заботились. Им, этим приютам добродетели, приносились щедрые дары. Подобно замкам, монастыри были укрепленными сооружениями, то были цитадели, противостоявшие натиску зла, они часто располагались на вершине горы, символизируя удаление от мира, постепенное приближение к вершинам чистоты. Как и замок, монастырь впитывал богатства окружающей его местности. Однако рыцари и крестьяне отдавали свое имущество добровольно, ибо они страшились смерти и последующего суда, а монахи защищали их от самых худших опасностей — опасностей невидимых. На юге латинского христианского мира королей почти никто не видел. Их имена еще помнили, поминали во время литургии, но они казались далекими, как боги. Королевская власть была уже не более чем мифом, символической идеей мира и справедливости-Монархии в этих странах полностью распались под натиском бурного развития феодализма. В Южной Европе, таким образом, в отличие от Германии, берегов Уазы и Сены или Винчестера, очагом художественных новаций не был королевский двор — такими очагами были крупные монастыри, особенно те из них, что поддерживали тесные связи с областями передовой культуры. Таковы были монастыри Испании. Здесь не было устойчивой границы между христианами и мусульманами. В постоянных военных столкновениях победы и поражения бесконечно сменяли друг друга; то конница Ислама устремлялась на Барселону, оттесняя христиан к Пиренеям, то воины Христовы достигали Кордовы и врывались в городские ворота. Одновременно шел нескончаемый обмен. Христианская Европа брала все, что могла взять: золото, рабов, заимствуя в то же время и большую изысканность выражений и жестов, большую утонченность движений ума. Это происходило благодаря существованию крупных христианских общин, процветавших под властью отличавшихся терпимостью халифов, благодаря тому, что монастыри Кастилии, Арагона и Каталонии сохранили, с помощью посредничества Сарагосы и Толедо, связи с очагами очень древней и живой культуры, колыбелью христианства на Востоке. Эти связи способствовали архитектурным нововведениям, появляющимся в XI веке в облике церквей в Пиренеях.