Храм, построенный по такому замыслу, славил одновременно и Царя Небесного, и короля Франции. Сюжер был монахом, но ставил монашество на службу государству, переживавшему тогда период отрочества — монархическому государству. Служа ему, он соединял все новое и лучшее в области эстетики, что появлялось в различных провинциях королевства: монументальные скульптуры церквей Юга, искусство изготовления изделий из эмали и бронзы в долине Мёз, на Севере, восходящее к традициям каролингской эпохи. Тем самым он развивал традицию Клюни и резко отступал от линии Св. Бернара. Причем все это происходило именно в период расцвета клюнийского искусства и пробуждения цистерцианского духа. Воссоздавая эту эпоху буйного цветения, брожения идей, неистового поиска, следует постоянно иметь в виду, что все эти произведения рождались в одно и то же время. Между аббатством Клюни, строительство которого с трудом было завершено к ИЗО году, аббатством в Фонтене, построенном за несколько лет после 1135 года, церковью в Везле, скульптурный тимпан которой датируется теми же годами, церковью аббатства Сен-Дени, портал и апсиды которой начали перестраиваться именно в это время, между периодом зрелости искусства, которое мы называем романским и первыми проявлениями нового стиля, называемого готическим, временная дистанция не больше, чем между Пикассо, Матиссом и Боннаром или Марселем Дюшаном. Итак, историческая синхронность, но в то же время отсутствие согласия и даже противостояние. Но при этом у всех одинаковое стремление к внутренней чистоте, к внешнему благородству; гармония души и тела, участников воплощения. В этом смысле Сюжер воспринял идейную схему согласования Ветхого и Нового Заветов, которая уже послужила опорой для иконографии порталов в Хильдесгейме. Однако интонация изменилась: к этому времени крестовый поход высветил важность телесной жизни Христа. Изображение древа Иессеева на одном из витражей хоров в церкви аббатства Сен-Дени представляет тело Иисуса как вершину рода, символизируемого высоким стволом, выходящим из чрева [спящего] человека, чей сок, устремляясь вверх от цветка к цветку, питает ряд поколений — звеньями этой живой цепи являются цари Иудейского царства. Однако современники, глядя на витраж, узнавали в лицах иудейских царей черты короля Франции. А на вершине этого животворящего восхождения — лик Христа, лучезарный, источающий повсюду вокруг семь даров Святого Духа, представал как символ всякого расцвета. В течение последней трети XII века начинание, предпринятое в Фонтене, Везле, Сен-Дени, было подхвачено при возведении соборов. В Ланском соборе наблюдается слияние двух основных и наиболее чистых тенденций: стремление к простоте и строгости, идущее от Цистерциума, и стремление к Свету Господню, идущее от Сен-Дени. Это соединение дало начальные принципы тому искусству, которое современники стали называть французским. Бог есть Свет, повторяли новые теологи. Сотворение мира они представляли как свечение, исходящее из единого источника, посылающего Свет, который постепенно выводит из небытия Творение, а затем, поочередно отражаясь от последовательных звеньев этой иерархизированной цепи, возвращается из сумрачных окраин космоса к своему источнику — Богу. Что же это за двунаправленное движение, если не движение взаимной любви? Любви Господа к созданному им [миру] и любви тварных существ к своему Создателю? Любви, полной взаимности! «Пусть душа ищет света, следуя за светом», говорил Св. Бернар. Ему вторил Абеляр, который не только предавался размышлениям во внутренней галерее монастыря, но и учил под сенью собора: «Мы приближаемся к Богу ровно в той мере, в какой Он сам приближается к нам, даруя нам свет и тепло Своей любви». Благодаря огню любви, являющему подлинную связь с Богом, душа вырывается из тьмы и горит ярким полуденным светом. Вот почему собор, это местопребывание Господа, понадобилось сделать прозрачным, постепенно сведя его конструкции к нервюрам и заменив глухие стены витражами. Вот почему на смену сплошному своду главного нефа и непрозрачному куполу приходит световой фонарь. Устраняется все, что может нарушить единство внутреннего пространства. Оно выравнивается и равномерно наполняется лучами познания и милости Божьей. В этом храме получает завершение крайне медленное движение восхождения, выхода на поверхность. В тысячном году оно зарождалось в криптах. Теперь оно вышло из подземелий, расправило свои формы, устремилось ввысь. Оно воплотилось в сноп сходящихся вертикалей, замыкающих собой небесную высь. Отныне центральной, организующей архитектурной деталью является окно. Оно принимает одну из двух форм: форму розы, приобретающей все большую легкость, кружение которой в точности воспроизводит движение рассеяния и возврата, умножающее неисчислимое разнообразие Творения и одновременно приводящее его к единству; форму стрельчатого свода, все более стремительно уносящегося ввысь. Жоффруа де Виллардуэн (ок. 1150 — 1213). «Взятие Константинополя.»[5] «И увидели греки, рассорившись с французами, что не будет больше мира, и тогда посовещались они тайно меж собой и решили предать своего господина. И был среди них один, лучше других, и больше он бился с французами, чем кто-либо. А звали того грека Мурзуфл [Алексей Дука]. Однажды в полночь, когда император Алексей спал у себя в покоях,те, кто его охранять должны были (Мурзуфл и другие, бывшие с ним), по совету и с согласия других греков схватили императора в кровати и бросили его в застенок. А Мурзуфл надел алые сапоги с помощью и с согласия других греков. И стал он императором, после того как был коронован в храме Святой Софии. И знайте, что доселе такого злодейского предательства не совершил ни один человек. [...] Когда император Исаак услышал, что его сын в заточении, а императором стал другой, он весьма испугался и заболел, но болел он недолго, ибо умер. А сыну его император Мурзуфл дважды или трижды велел давать яду, но не было Господу угодно, чтобы тот умер. Тогда он пошел и зарезал его насмерть, а когда зарезал, то велел всем говорить, будто бы тот своей смертью умер. И велел он похоронить императора Алексея со всеми почестями, ему подобающими, и притворялся, будто он весьма опечален. [...] Видели бы вы, как разбили греков, захватили лошадей, мулов и прочую добычу. И было там столько убитых и раненых, что и не сосчитать. А многие знатные греки укрылись за воротами Влахернского дворца. И наступил вечер, и устало уже войско биться и убивать, и стали воины собираться на самой большой площади Константинополя и решили, что разместятся подле завоеванных стен и башен, ибо считали они, что всем городом с его могучими дворцами и храмами и всеми бывшими в нем людьми они смогут овладеть лишь через месяц с лишним. И как они решили, так и сделали. Итак, расположились они подле стен и башен, неподалеку от своих кораблей. Бодуэн, граф Фландрский и Эно, разместился в алых шатрах, оставленных императором Мурзуфлом, Генрих, его брат, разместился перед Влахернским дворцом, маркиз Бонифаций Монферратский со своими людьми разместился перед городскими укреплениями. И вот разместилось войско, как вы о том слышали, и вступили они в Константинополь в понедельник перед Вербным воскресеньем. А Луи, граф Шартрский и Блуа, всю зиму лежал в горячке и не мог сражаться. И знайте, что весьма о том сожалели в войске, ибо был он весьма доблестный рыцарь, теперь же лежал он на виссарии. Итак, в эту ночь отдыхало войско, весьма уставшее. А император Мурзуфл не отдыхал, он собрал всех своих людей и сказал, будто бы собирается напасть на французов. Но он не сделал так, как сказал, а поскакал по другим улицам подальше от войска паломников и подъехал к воротам, называемым Золотые ворота, и через них выехал из города и бежал, в войске же о том ничего не знали. В ту же ночь рядом с маркизом Бонифацием Монферратским какие-то люди, боявшиеся, как бы не напали на них греки, подожгли город. И запылал город, и загорелся весьма сильно, и горел всю ночь и на следующий день до самого вечера. И был это третий пожар в Константинополе после прихода французов, и сгорело там больше домов, чем было их в трех самых больших городах Французского королевства. [...] И приказали по всему войску маркиз Бонифаций Монферратский, предводитель войска, бароны и дож, дабы было собрано все захваченное в одно место, как то решено было и скреплено клятвой, а кто того не сделает — тому грозит отлучение. И были указаны три храма, куда сносить добычу, и поставили там охрану из самых надежных французов и венецианцев. И каждый стал приносить свою добычу и складывать в общую груду. Одни несли с охотой, другие поневоле, ибо алчность есть корень всех бед и многих она не отпускала. И стали самые алчные понемногу удерживать добычу при себе, и умалилась любовь Господа к ним. О Боже, сколь благородно вели они себя доселе, и чрез то даровал им Господь честь и возвысил над прочими людьми. Сколь часто печалятся праведные о неправедных. Итак, была собрана захваченная добыча, и знайте, что не все было принесено и достаточно было тех, кто утаил богатства вопреки отлучению апостолика. То, что было в храмы принесено, собрано было вместе и поделено между французами и венецианцами, как то ранее клятвой скреплено было. И знайте, что после дележа паломники уплатили венецианцам оставшиеся пятьдесят тысяч марок серебром и сверх того поделено было меж всеми добрых сто тысяч. И знаете как? Простые конные воины получили в два раза больше, чем пешие, а рыцари в два раза больше, чем простые конные воины. И знайте, что ни одному человеку еще не доставалось больше ни по чину, ни по заслуге, разве что он украл. Тех же, кто укрывал добычу и кого застигли за этим, судил строгий суд, и знайте, что многих из них повесили. Граф де Сен-Поль повесил одного из своих рыцарей, утаившего часть захваченного, и повесил ему щит на шею, и было еще много малых и больших, утаивших часть добычи, но так, что про то никто ничего не знал. И посудите теперь, сколь велика была добыча, если без того, что было утаено, и без того, что было отдано венецианцам, осталось четыреста тысяч марок серебром и добрых десять тысяч лошадей, как боевых, так и вьючных. Так была поделена константинопольская добыча, как вы уже о том слышали. |... | Как только император Мурзуфл узнал, что они идут на него, он не осмелился их дожидаться и сбежал за два или три дня до их прихода. И направился он в Мессианополь, где был император Алексей, и послал к нему людей, дабы передать, что будет ему служить и во всем повиноваться. И ответил император Алексей, что примет его как сына, ибо хотел он женить его на своей дочери и сделать сыном. И вот император Мурзуфл расположился подле Мессианополя и велел разбить шатры и палатки, император же Алексей жил в городе. И поговорили они меж собой, и дал он тому дочь в жены, и породнились они и сказали, что будут отныне всегда заодно. И прожили они так не знаю сколько дней — один в лагере, другой в городе, и велел передать император Алексей императору Мурзуфлу, что зовет его на обед, после коего они вместе пойдут в бани. И как было решено, так и сделали. Император Мурзуфл пришел, и было с ним мало людей, и когда он вошел в дом, император Алексей позвал его к себе в спальню и там велел повалить его и выколоть ему глаза, и так он его предал, как вы о том слышали. Теперь рассудите, должны ли были сии люди владеть землей или потерять ее, если были они столь жестоки друг к другу. И когда о случившемся услышали в войске Мурзуфла, то они весьма испугались и разбежались в разные стороны, а были и такие, кто пришел к императору Алексею и признал его сеньором и остался при нем. [...] Тогда же случилось так, что император Мурзуфл, коему выкололи глаза (тот, кто убил сеньора своего императора Алексея, сына императора Исаака, возведенного на престол паломниками), убежал тайком за пролив и с ним немного людей. И о том донесли Тьери де Лоосу, и он схватил Мурзуфла и привез в Константинополь к императору Бодуэну. И был император Бодуэн весьма тому рад и стал совещаться со своими людьми, как поступить со столь жестоким убийцей. И пришли они к такому решению: посреди Константинополя стояла мраморная колонна, и была она одной из высочайших в мире, и столь дивно была она изукрашена по мрамору, что подобной ей не видывали человеческие глаза, и вот туда решено было возвести императора Мурзуфла и сбросить его вниз пред всем народом, ибо тот правый суд все должны были увидеть. И был возведен император Мурзуфл на колонну и сброшен вниз, и весь город сбежался поглядеть на то, чего никто доселе не видывал. И с такой высоты столкнули императора Мурзуфла, что долетев до земли, он разлетелся на мелкие кусочки. вернуться Перевод со старофранцузского О.Смолицкой и А.Парина (М.:Наука, 1984. - С.105 -135.) |