— Не проехать, тетушка.

— На себе потащит…

— Кемаль? Потащит, а что ж поделаешь?

— Ах, дитя мое… Что б я сейчас сделала с отцом его покойным, прости меня, аллах! Единственный мой сыночек, и такую жизнь ему уготовить…

— Что вы так, тетушка?

— Да как же иначе? — лицо у старухи скривилось. — Если б отец Кемаля не придумал эту затею — отдать его на фабрику, — ни города бы сейчас мальчик не знал, ни чего другого… Хороший муж был у меня, но и он, упокой, аллах, душу его, не знал, что творит. «Послушай, — говорила я ему, — подумай хорошенько, мы феллахи, и дети наши должны быть такими же, как мы…» Так нет, не послушал, на своем настоял. Сидел бы мальчик возле меня, и не пришлось бы ему таскаться под дождем по грязи.

— И с городскими девчонками не знался бы тогда…

— Конечно… Мне не надо такой зубастой невестки, как эта фабричная! Я хочу невестку ласковую, послушную. Моя невестка пусть матерью меня признает, я ее — дочерью. Не допусти, аллах, чтобы в мой дом вошла невестка, как эта фабричная. Ну как Кемаль заболеет, что я стану делать? — запричитала старуха. — За огородом глядеть, за ним ухаживать.

Фаттум оживилась и принялась горячо рассказывать, как она ухаживала за больным отцом.

— Я и за Кемалем могу присмотреть, ты не беспокойся, тетушка Марьям.

— Да благослови тебя, аллах, моя хорошая. Да вознаградит тебя аллах за твое доброе сердце…

— Я намочу тряпку в уксусе и буду класть ему на лоб. Когда отец болеет, я всегда так делаю. Я хорошо понимаю всякие желания больных. Не дай бог, конечно, но, если Кемаль заболеет, я могу ухаживать за ним.

Пропели первые петухи. Фаттум улыбалась.

Войдет Кемаль и скажет: «Постели-ка, мать. Нет сил. Прямо не узнаю себя, голова разламывается…»

Мать постелит ему, и он ляжет. Кемаль будет лежать больной, и она останется у них ухаживать за ним…

— Еще охапку подбрось, — сказала Марьям, — эти-то уже прогорают…

— А чайник поставить?

— Поставь, дочка.

Фаттум подбросила в огонь хвороста, налила воды в чайник.

Глаза тетушки Марьям слипались от сна.

— И чего только не приходится пережить ради детей. Родишь сына, растишь его… А вырастишь — отбирают его у тебя чужие люди. Живешь, живешь между горем да бедой, а радость другим достается. Вот она, жизнь. А свекрови наши, наверно, вот так же из-за нас страдали. Я терплю от своего дитяти, а он будет терпеть от своих детей… Сильный, говоришь, дождь-то был? Застрял теперь Кемаль со своим велосипедом. Дождь, холодно… Он выпивать стал, Кемаль, — прошептала старуха, — ну как свалится в канаву с водой?..

Старая Марьям встрепенулась, глаза раскрылись широко. Она с беспокойством поглядела на Фаттум, так и представив себе, как сын летит с велосипедом в придорожную канаву — их глубокими вырыли.

Марьям встала, заковыляла к двери, открыла ее настежь. Пели петухи. А больше ничего не предвещало наступления утра. Там, откуда каждый вечер появлялся на велосипеде Кемаль, было темным-темно.

— А может… — начала Фаттум и запнулась.

Старуха обернулась.

— Что «может»? — испуганно переспросила она.

— Да нет, ничего.

— Что ты хотела сказать, Фаттум?

«Может, подрался он с кем, ну и отвели его в участок», — хотела сказать Фаттум, но передумала.

— Что «может», Фаттум?

— Да ничего.

И неожиданно для себя сказала:

— Я подумала, может, он у той, городской, заночевал…

Старая Марьям вскипела:

— Будь проклят аллахом город, и городской народ, и городские девки! Все это из-за них! А мать сиди и жди своего сына. Шлюхи! Разве для них я растила сыновей? Они, они, проклятые, свели с ума моего мальчика, невинное дитя, они сбили его с пути. Ах, что наделал его отец! Для кого мне тогда жить, сыночек мой, Кемаль…

Старая Марьям закрыла лицо ладонями, затряслась от плача.

Фаттум крепко обняла старуху за плечи, отвела в комнату, помогла лечь.

Старуха плакала судорожно, в голос. И умолкла как-то вдруг. Она была в обмороке.

Фаттум растерялась. На глаза ей попался пузырек одеколона рядом с бритвенным прибором Кемаля. Фаттум не любила этого одеколона: так пахла суббота, когда выбритый и благоухающий Кемаль уезжал в город.

Она налила чуть не полную ладонь одеколона и стала растирать старухе виски и запястья рук.

Старая Марьям вдохнула этот знакомый запах, и слезы полились с новой силой. Старуха заголосила.

— Выплакалась я, да тем бы все и кончилось… Может, ничего худого и не случилось, а, Фаттум? — сказала она сквозь слезы.

— Милостью аллаха, тетушка Марьям…

— Ну уж теперь я знаю, как поступить! Пусть только придет… Отец его не бил — так от меня достанется бессовестному. Мать чуть со страха не умерла. А, может, он у товарища заночевал?

Фаттум промолчала.

— Поглядел: дождь собирается, а какая в дождь дорога — он знает. А, Фаттум?

— А может, товарищи не отпустили.

— Может, и товарищи не отпустили, — с готовностью согласилась старая Марьям.

— Ну, а если и утром не придет? — допытывалась она.

— Пойдем искать, — ответил из кухни мужской голос.

Они вздрогнули.

Это был старый Дакур. Он пришел, когда Фаттум растирала Марьям, и слышал весь разговор, но в комнату войти постеснялся.

— Пожалуйста, проходи, брат, — пригласила Марьям.

Дакур вошел в комнату, достал кисет с табаком.

Сворачивая цигарку, Дакур пожаловался:

— Ну и здоров шайтан морочить голову людям! Нет сна, да и только… А ты, Марьям, храни сердце в покое, не расстраивайся. Аллах милостив… Парень у тебя молодец, ничего с ним не случится. Ну, посидел с приятелями, хватил лишнего, молодость — что с нее возьмешь…

Старая Марьям смотрела в рот Дакуру.

— Благодарю тебя, — вежливо сказала она. — Ты льешь бальзам на мое раненое сердце.

— Завтра придет, запоет, наденет новый костюм, и забудешь ты свои слезы.

— Ему бы забыть девку эту городскую.

— И ее забудет, дай срок.

Утром, когда под ярким солнцем густым тепловатым паром закурились огороды, Дакур, Марьям и Фаттум отправились в город.

Они знали, что их провожают десятки глаз, и шли, глядя прямо перед собой.

С того дня, когда к домику старой Марьям подкатил полицейский автомобиль, деревня жила интересами этой семьи.

Что им делать в городе, старой Марьям и этим двоим? Или с Кемалем что случилось? Кто-нибудь видел, как Кемаль ехал сегодня на фабрику? Нет. А когда он возвращается, об этом знает только мать и эта бесстыжая дочка старого Дакура! Вот они идут вместе, и она за ними увязалась.

— Да парень-то и не глядит на нее!

— Вот и говорю: бесстыжая она.

— Это верно… Правильно говорят люди: когда зовут — не ломайся, где не ждут — не появляйся.

— Если парень прибился к городскому дому, ему уж не до Дакуровой дочки. Придется старой Марьям смириться…

— Человек должен есть много, а говорить мало. Все ее сыновья ушли в город за городскими девушками. А она-то хвастала — мир перевернет, а не разрешит Кемалю жениться на городской. Вот и перевернула: ступай теперь — ищи своего сына…

Когда жаркое солнце поднялось над самой головой и замерло в зените, с дороги к огородам свернул полицейский.

Он шел тяжело, под ногами чавкала липкая глина, полицейский обливался потом и отчаянно ругался: он уже сдал дежурство и собирался домой, когда комиссар всучил ему бумагу и послал в эту дыру…

— Э-э-й, вы отсюда, что ли? — окликнул он толстяка Дияпа, поравнявшись с его огородом, и показал на деревню. — Из этой деревни?

Полицейский! У них нет никаких дел с полицией. Никто не скрывается от воинской повинности и никто не замешан в воровстве… Никто из них не мог загулять в городе и натворить там каких-нибудь дел. С утра до вечера они мотыжат землю, с заходом солнца отправляются домой и мирно спят. Может быть, кто-то не уплатил налогов? Но тогда где же сборщик налогов с черной сумкой?

— Чего испугались? — крикнул толстяк Дияп женщинам. — С какой стати бояться государственных чиновников?