— О всемогущий аллах! — вздохнул Ясин-ага. — Как знать, может, пророк Махди явится от рода Рамазанова? Безбожие — плохая штука. Твой покойный отец…

Музафер остановил его нетерпеливым движением.

— Ладно, ладно. Ты все-таки позови мне имама. Или… постой. Гюлиза-а-ар!

Гюлизар отозвалась из-за двери.

— Рамазан там? — крикнул Музафер. — Позови его ко мне!

Он обернулся к Ясину. И хотя он по-прежнему не верил во всю эту чертовщину с явлением Махди, сказал, просто чтобы доставить удовольствие старику и Хафызу-Тыкве:

— Займись-ка этим делом сам, Ясин. Найди Джемшира, расскажи ему обо всем. Подкинь ему несколько курушей…

— Сколько ему дать?

— Откуда я знаю? Этот тип продает своих дочерей за деньги, падок на деньги, проходимец.

— А если он запросит несколько тысяч?

— Хватит ему за глаза и одной тысячи, и этого даже много. Но чтобы дочь Джемшира была у нас!

В дверях Ясин-ага столкнулся с мрачным, расстроенным Залоглу.

Огромные усы племянника, ультрамодные галифе и триполитанский кушак привели Музафер-бея в ярость.

— На кого ты похож? — Музафер-бей даже привстал.

Залоглу растерянно оглядел себя.

— На кого, дядя?

— Еще спрашивает! — он выругался. — Ты что, не в ладах с зеркалом? Что это? — он ткнул пальцем, показывая на сапоги, галифе, усы. — Это, это? Сморчок, а туда же — форсить!

Залоглу понурил голову и стоял, боясь шелохнуться, боясь сделать или сказать что-нибудь невпопад.

Музафер-бей вскочил с кровати, порылся в ящике стола и с ножницами в руке подошел к Залоглу.

— Вот так! — рявкнул он и срезал один ус, другой. — Не желаю, чтобы мой племянник походил на ружейников Абдула Хамида[35]…

Залоглу весь дрожал. Он не мог представить себя без усов иначе, как совсем маленьким, жалким и ничтожным.

— Этот имам говорил о каком-то видении… Что за видение? — прогремел зычный голос Музафер-бея.

— Не знаю, — заикаясь пробормотал Залоглу, — мне ничего не известно…

В дверях появился Ясин, Музафер-бей обратился к нему:

— Какое там видение явилось, Ясин-ага? Расскажи ему.

Ясин-ага не понял ситуации:

— Я ведь уже рассказывал тебе, Рамазан-бей, — сказал он, поворачиваясь к Залоглу.

Музафер-бей набросился на племянника.

— Так что ж ты говоришь, что не знаешь, что тебе ничего не известно? Он, оказывается, рассказал тебе?

Залоглу казалось, что он тает и становится все меньше и ничтожнее. Он дрожал и непрерывно менялся в лице. Он подумал о Гюллю: только бы она не увидела его таким.

— Уходи, убирайся вон! — закричал Музафер-бей. — Дрянь, лгун бесстыжий!

Залоглу выскочил из комнаты.

Музафер-бей кричал!

— Это все его, этого сукиного сына штучки. Все ясно. Он пошел к имаму, стал умолять его, тот и придумал всю эту историю с видением. Зря мы обидели имама. А этот Залоглу, сукин сын, оказывается, курит гашиш и чем только не занимается.

— Не знаю, господин мой, — сказал Ясин-ага. — Не видел, не слышал.

— А вот мне докладывали. — Музафер перевел дух. — Но как бы там ни было, займись этим делом и жени этого типа. Увидел девчонку — и, должно быть, влюбился… Джемшир нам не чужой. Подкинуть ему несколько курушей… А девчонка, смотришь, и прикрутит хвост нашему шалопаю, будет больше дома сидеть, делом каким займется. Понял?

— Понял, хозяин.

— Ступай, извинись перед ним!

Хафыз-Тыква, увидев в окно Ясина-ага, озабоченно ковылявшего к его дому, мигом забрался на постель, накинул на плечи одеяло, надел на голову расшитую парчой тюбетейку и, закрыв глаза, раскачиваясь из стороны в сторону, стал бормотать себе под нос молитву.

Ясин-ага вошел. Видя, что имам молится, он остановился у порога в почтительном молчании. «Благословенный, — умилился Ясин, — как истово он молится! Как можно было грубо обойтись с таким набожным, любимым рабом всевышнего. До чего мы дожили, о аллах! И как не помянуть добром прошлое, и кто ведает, какие испытания уготованы нам в будущем? Возьми мою душу, аллах, но не дай глазам моим увидеть еще худшие дни».

Хафыз-Тыква, закрыв глаза и сдвинув брови, продолжал сосредоточенно взывать к аллаху. Его монотонное причитание перешло в глухое ровное гудение. С каждым новым словом молитвы он распалялся все больше и больше.

«О благословенный, — думал Ясин-ага. — С какой страстью он творит свою молитву. А ты, Музафер-бей, обидел такого человека! Словно он не сын своего отца… Эх, минувшие денечки! Да случись при жизни покойного добродетеля прийти святому имаму и завести речь о пророке Махди, ему не пришлось бы выслушивать грубости. Нет, покойный оказывал уважение каждому, будь то хаджи, ходжа или дервиш[36]. Потому и были все счастливы, уважали друг друга, не знали, что такое нехватка хлеба насущного. А теперь? Погрязли в распутстве…»

Отрешенный вид почтенного имама вконец умиротворил Ясина-ага, он тоже закрыл глаза, как Хафыз, и точно так же, раскачиваясь из стороны в сторону, стал бормотать известные ему молитвы намаза[37]. А так как он знал их немного, то, пробормотав последнюю оставшуюся в памяти, начинал все сначала, не забывая при этом поглядывать изредка на его светлость имама.

Но вот имам замедлил чтение, пришел в себя и, наконец, совсем умолкнув, открыл глаза. Они остановились на Ясине, и с хорошо разыгранным удивлением имам спросил:

— Ты был здесь, Ясин-ага?

— Да, я был здесь, ваша светлость, — согнувшись в поклоне ответил Ясин-ага таким тоном, словно он сам, а не его хозяин, обидел имама.

— Прошу тебя, — Хафыз показал рукой на место рядом с собой.

Ясин-ага поднялся по лесенке из трех ступенек на возвышение, где имам устроил себе постель, и робко присел рядом.

— Ах, имам-эфенди, вы не можете себе представить, как мне стыдно перед вами…

— Что с тем делом? — прервал его Хафыз-Тыква.

Ясин растерянно заморгал, но, сообразив, что интересует имама, ответил, что «все, слава всевышнему, обошлось».

— Образумился, стало быть, Музафер-бей?

— Образумился, и все благодаря вам…

— Благодаря всевышнему! — поучительным тоном поправил его имам. — И могло ли быть иначе? Третьего дня мне опять явился тот старец, я видел его так ясно, как сейчас тебя, Ясин-ага. Конечно, я всего лишь ничтожный посланник всевышнего, нареченный оповещать о его божественной воле. Но оскорблять меня — значит, оскорблять Его! — имам указал перстом вверх. — На этом, следовательно…

— Он раскаялся, — не дал ему договорить Ясин-ага. — Он раскаялся, имам-эфенди.

Ясин-ага вынул из бокового кармана пиджака пачку ассигнаций и сунул ее под тюфяк. Хафыз-Тыква сделал вид, что ничего не заметил, и, закрыв глаза, снова принялся бормотать молитвы.

Ясин решил, что задерживаться здесь дольше нет никакой необходимости, и тихонько скользнул за дверь.

Хафыз-Тыква покосился в окно: высокая фигура Ясина быстро удалялась в сторону имения. «Черт бы вас побрал, сводники! — в сердцах сплюнул Хафыз. — Не будь всевышнего, ломаного гроша не подали бы бедняку! Благодарю тебя, аллах, за твою силу и могущество… Неверующий безбожника запугал! Вор у вора дубинку украл! — захихикал Хафыз и довольно потер руки. Он вытащил из-под тюфяка деньги, пересчитал: пять десятилировых бумажек. — Черт бы вас побрал!» — снова выругался Хафыз.

Он вынул из кармана кошелек, аккуратно положил в него деньги и стал одеваться. Сейчас он пойдет в кофейню и выпьет большую чашку черного кофе, которую вполне заслужил.

Единственная в деревне кофейня, как и остальные домишки, была крыта тростником. Просторная комната — зала, несколько столиков, две дюжины плетеных стульев, литографии на стенах и старой модели радиоприемник «филипс», на котором висели семидырочные голубые бусы «от сглаза». До того как была выдумана «димакратия», и особенно в годы, когда гитлеровские армии рвались вперед, крестьяне с охотой собирались вокруг этого старенького «филипса» и слушали последние известия. Но потом все изменилось. Кофейня разделилась на две части. Левую половину заняли сторонники Народной партии[38], правую — демократы. «Партии» почти не разговаривали друг с другом и не играли ни в карты, ни в трик-трак. Тесная дружба наблюдалась только среди «единомышленников». Как только «филипс» доносил в кофейню голос «народника», «демократы» демонстративно покидали залу, и вслед им неслись проклятия. Бывалые старики сокрушенно качали головами. Они не забывали тысяча девятьсот тридцатый год с его Партией Свободы[39], помнили, сколько людей погибло тогда, сколько крови пролилось, не приведи аллах испытать такое еще раз! Недаром Мустафа Кемаль-паша решил: нет, так дело не пойдет, нельзя допускать, чтобы брат лил кровь брата, и распустил Партию Свободы. Вот так надо поступить и теперь. Да поможет аллах Исмет-паше[40] одолеть демократов. У тех ведь пушки, винтовки, много солдат. Кто добровольно отдаст свой хлеб?.. Старики слышали от своих отцов и дедов, что после султана Хамида тоже стали нарождаться всякие партии. Появилась партия Единение и прогресс[41]. В городах открывались партийные клубы, не обошлось и без речей, факельных шествий и аплодисментов! А потом вдруг была объявлена мобилизация… Поэтому турку не нравится всякая шумиха и возня вокруг политических партий. Дай бог, чтобы на этот раз ничего не случилось…