Зачем пожаловал Хафыз? Что это за страшное дело привело сюда самого имама? Эта мысль не давала покоя управляющему. Спросить же напрямик было как-то неловко. Он не сомневался, что речь пойдет о Рамазане. Но что мог натворить этот парень? Карты, гашиш, женщины — все это ерунда… Но что же тогда?

Вдруг Хафыз сказал:

— С парнем творится что-то неладное!

Ясин-ага не понял:

— С каким парнем?

— С Рамазаном.

— С нашим Рамазаном?

— Да, с вашим Рамазаном.

— Что же с ним творится, мой добродетель?

Хафыз сделал вид, что не слышит вопроса, и, опустив глаза, снова уставился в одну точку.

Ясин-ага боялся потревожить имама и не приставал с расспросами. Допив свой кофе, он отнес пустую чашку и, осторожно ступая, вернулся, сел на край кровати.

О чем так глубоко задумался имам-эфенди? Конечно, о чем-то очень важном…

Но вот Хафыз заговорил, медленно, отчеканивая каждое слово:

— Сидели мы на зеленом, как изумруд, лугу. Журчал ручей, пели соловьи, кружились горные ласточки, летали перепелки, разгуливали куропатки, павлины… Я сидел вот как сейчас, а Рамазан-эфенди напротив, понурив голову, грустно смотрел на меня. Я спросил: «Чем опечален ты, сын мой, о чем грустишь?» А он только вздохнул да посмотрел на меня полными слез глазами, и эти глаза в слезах ранили мое сердце!

Хафыз умолк.

— Дай-то бог, чтобы все было хорошо! — вздохнул Ясин-ага.

А Хафыз дрожащим голосом продолжал:

— Меня, говорит, принимают за бездельника, никто не считается со мной. Я круглый сирота. Никому нет дела до меня — ни дяде, ни Ясину-ага.

Ясин-ага хотел было возразить, почувствовав упрек в словах имама, но Хафыз остановил его.

— Послушай-ка, что было дальше, — тихим, важным голосом продолжал имам. — Так вот, едва он это сказал, как до нашего слуха донесся слабый вздох и — клянусь аллахом! — в ответ ему застонали горы и камни. Задрожал я как осиновый лист, оглянулся, и вдруг — о, чудо! — что ты думаешь, вижу…

Ясин-ага сидел с широко раскрытыми глазами.

— …Стоит передо мной седобородый старец в зеленых одеждах… И двинулся он ко мне, и положил руку на плечо мое, да так тряхнул, что чуть дух из меня не вышиб.

Волнение Ясина-ага достигло предела.

— Ну, а были при нем дервишский посох, секира, чаша? — спросил он.

— Конечно, были!

— Так это святой Хызыр, да будет благословенно имя его!

Лицо Хафыза-эфенди расплылось в улыбке.

— Да будь благословен и ты, Ясин! Ты догадался!

Ясин-ага довольно улыбнулся:

— Благодаря тебе и аллаху… Чего-чего, а уж это…

— Слушай же, что было дальше. «Имам-эфенди, — молвил старец, — слушай меня хорошенько и да исполни божественную волю всевышнего, а она такова: тотчас найди дядю раба моего Рамазана и передай ему, что пророк Махди[31] явится в мир от рода племянника Музафер-бея. А посему пусть оный Музафер не теряет времени и женит племянника своего на Гюллю, дочери вербовщика Джемшира»…

И Хафыз-Тыква впился страшным взглядом в Ясина-ага, а тот, ошеломленный, во все глаза смотрел на имама.

Прервав томительную минуту, Хафыз спросил:

— Есть у вербовщика Джемшира дочь, которую зовут Гюллю? Говори, есть?

— Есть, — дрожащим от страха голосом ответил Ясин-ага.

— Ха, тогда все верно, Ясин, все верно…

— Только вот о чем хочу я тебя спросить, — поборов волнение, сказал Ясин-ага.

— Спрашивай.

— Святой Хызыр наказывал тебе передать все это Музафер-бею? А не пропадет сила этого знамения оттого, что ты посвятил меня, недостойного, в волю аллаха?

— Молчи, неосторожный! Грех так говорить… Что значит пропадет сила знамения? Что ж, по-твоему, божественная воля всевышнего — мошенничество? Ты оскверняешь религию, коль думаешь, что сила ее может пропасть! Кайся, кайся, грешник, моли о прощении!

Ясин-ага принялся бормотать себе под нос молитву. И все-таки ему не верилось, что пророк Махди явится в мир от рода какого-то плюгавого пьяницы и гашишника. И Ясин-ага гнал от себя это сомнение и клял каналью шайтана, поколебавшего в нем твердую веру в аллаха. Ну конечно, конечно, — сокрушался Ясин-ага. — Вечером в комнате опять была Гюлизар. Хотя он и совершил омовение, но… Должно быть, омовение нельзя делать холодной водой. Наверняка оттого-то проклятый шайтан и поселился в нем и посеял это сомнение.

Ясин-ага нахмурился. И тотчас представил себе шайтана, черного, с рогами. Шайтан показывал ему длинный красный язык, смеялся и приговаривал: «Не верь! Не верь!» Мало того, шайтан прыгнул на большой нос имама, потом на макушку, на одно плечо, на другое…

Ясин-ага взмахнул рукой и отогнал гнусное видение.

— Благодарю тебя за доброту… — сказал он Хафызу. — Так вот оно значит как! А почему бы и не быть этому? — совсем бодро заключил он. — Аллах всемогущ!

— Ты сообщишь мне, когда прибудет Музафер-бей! — приказал Хафыз.

— Хорошо, имам-эфенди.

Залоглу сразу вырос в его глазах. Пророк Махди явится в мир от его рода? От пьяницы, картежника, насильника, совершающего всякие недозволенные проступки… И, оказывается, это возможно.

И потом эта дочь Джемшира… Допустим, имам-эфенди знает Джемшира, ну а дочь? Откуда имаму знать о девчонке? Ясин и сам-то не знал, что у Джемшира есть дочь. Да, да, конечно, это знамение, божественное знамение! Ведь не мог же солгать такой благословенный, уважаемый человек, посланник самого господа в деревне. Да и зачем ему лгать? Какая в этом необходимость? Ведь почтенный имам ровно ничем не обязан Рамазану.

И вспомнив, что даже пустое подозрение — тяжкий грех, Ясин-ага заставил себя не думать больше об этом. Оставалась еще одна проблема. Дочь Джемшира, конечно, работала, и, наверно, на фабрике, среди мужчин. А там девушки не очень-то строгого поведения. Конечно, работала. Ясин-ага знал, что Джемшир заставлял работать всех своих детей от четырех жен и даже самих жен, летом — в поле, зимой — на фабрике. Фабричная работница, не любимая аллахом раба — жена благородного бея… — Ясин-ага покачал головой.

— Почтеннейший… — робко произнес он. — Извините меня, но я подумал…

— Я слушаю тебя, Ясин-ага.

— Я подумал… Что там ни говори, а ведь Рамазан-эфенди из благородных… А она не любимая аллахом рабыня, работающая в поле и на фабрике…

Хафыз вспылил:

— Глупец, дано ли нам, грешникам, знать, кто любим, а кто не любим аллахом?

Ясин-ага судорожно глотнул, когда, сказав это, Хафыз в страшном гневе вскочил с кровати и, направляясь к двери, бросил:

— Как только прибудет Музафер-бей, не теряй времени.

— Слушаюсь, ваша милость, слушаюсь, — закивал он.

— Все это надо сделать без промедлений, божественная воля всевышнего и святых пророков должна быть выполнена. Иначе… — И он опять посмотрел на Ясина-ага так, что тот съежился от страха. Потом Хафыз-Тыква повернулся и вышел.

Ясин-ага замер у дверей в почтительном поклоне.

Вот уже семьдесят лет он только и слышит от хаджи и ходжей[32], что, когда настанет конец света, явится пророк Махди и наведет порядок в разрушенном мире. Сорок лет среди людей будут царить мир и справедливость, волк с ягненком станут друзьями, кругом зацветут розовые кущи… После этого мир постепенно придет в упадок, человеческий род захиреет, и настанет день страшного суда. Ясин-ага верил, что все случится именно так, он только не мог себе представить, что пророк Махди явится миру от рода полоумного нечестивца, когда у всевышнего есть столько приближенных к нему хаджи и ходжей, ученых богословов не только в его священных чертогах, но и во всех уголках земли. И хотя имам-эфенди сказал: «Глупец, дано ли нам, грешникам, знать, кто любим, кто не любим аллахом?», все-таки… Кто знает, может, он говорил правду? Что не подвластно могуществу всевышнего, держащего огромную Землю на рогах вола?

Ясин-ага отошел от двери, достал из сундука четки из девяноста девяти бусин, которыми обычно пользовался во время теравиха[33], и сел, поджав под себя ноги, на то место, где только что сидел имам. Так он просидел дотемна, задумавшись и перебирая четки, когда в комнату, бесшумно, как тень, вошла Гюлизар и зажгла лампу. Увидев согнутую, молчаливую фигуру Ясина, она решила, что Хафыз-Тыква заколдовал его. Гюлизар подошла и положила руку ему на плечо: