Зоя пряталась на сеновале в ожидании ночи. Услышав выстрелы, проснулась, но поздно. Ее попутчица-партизанка по неопытности уже сказала, кто они. Через час бандиты показали свое истинное лицо. Были схвачены жители, проговорившиеся о своих связях с партизанами. Дома их сожгли, самих и семьи их расстреляли… Утром следующего дня в соседних деревнях только и разговору было: «Как же такое могло совершиться? Неужто и партизаны…» После Мартыновского оставались не только трупы и пепелища, но и ранящие сердце слухи. Это тоже входило по замыслу службы СД в задачу банды Мартыновского.
…Подпрыгивая на ухабах, по дороге мчится машина. Лежа с завязанными руками в ее кузове, Зоя смотрит в звездное небо и плачет — впервые на глазах у врага. Адское невезенье, нелепый провал.
Где-то за мелькающими но обочине кустами угадываются очертания дремучего бора. Как хочется девушке рвануться туда, скрыться от уставившихся на нее конвоиров. «Почему у них у всех такие бесцветные глаза?» — почти с раздражением думает она и, успокоившись, вдруг спрашивает у старшего полицая:
— За сколько продался, иуда?
— Швайген! — взвизгнул предатель.
— Иуда-то повесился, а ты, гад, даже говорить по-русски разучился.
Удар пришелся прямо по лицу. Кровь струйкой потекла по подбородку…
И снова та же тюрьма. Педантичный комендант поместил Круглову в ту же камеру. Допрашивали теперь реже, но били чаще… Мучительно болит истерзанное тело. От боли хочется кричать. Но враги не должны услышать ее стона, увидеть на лице страдания. Зоя закрывает глаза. Как в тумане проплывает перед ней лицо Бориса Ефимовича Балова, и она слышит его голос: «Я верю, ребята, что по велению долга и вы сделаете все, что прикажет Отчизна!» «По велению долга!» Что же велит сделать Родина ей сегодня? Зоя знает: встретить свой последний час, как встретила его Клава…
Рассвело. Залязгали засовы. Кого-то выводят на работу, кого-то ведут на допрос. Преодолев страшное головокружение, девушка подымается к окну. Из камеры звонко несется:
— Наш паровоз, вперед лети!
— Опять эта сумасшедшая Байгер поет, — бормочет конвоир-полицай.
— Молодец дивчина! Ведь каждый день поет, — говорит идущий на допрос старик-партизан.
Трое гитлеровцев бегут к камере Зои…
На допросе 1 сентября 1943 года Зоя узнала: смерть близка. Присутствовавший на нем полковник из псковского гестапо, забыв, что разведчица хорошо понимает по-немецки, уходя, бросил:
— С Байгер кончайте!
Спасти разведчицу теперь могло только чудо, но в чудеса Зоя не верила. Страстное желание овладело ею — переслать письмо на волю. И она выполнила его. Фашисты часто приводили работать на лесопилку осужденных на небольшие сроки пожилых женщин. Как-то одна из них обратилась к работавшей там уборщицей Дусе Демидовой:
— Не оборачивайтесь, я знаю, что вы Демидова. Поднимете записку, когда я уйду. Это вашей сестре Нюре просила передать Зоя.
С Нюрой Демидовой Зоя часто встречалась на вечеринках. Раза два шли вместе домой. Нюра открыто ругала фашистов и говорила, что не боится, что Зоя ее выдаст, хотя у нее и дурная слава. Круглова не открывалась Демидовой. «Это мой резерв», — думала разведчица о Нюре. И вот теперь «резерв» пригодился.
На свернутой в трубочку бумажке были слова:
«Принесите, пожалуйста, тепленькой картошечки. Хочу поесть перед смертью».
Передачу принесли. Когда Зоя убедилась, что записка попала по назначению, она таким же путем передала и свое последнее послание на волю.
«Здравствуйте, дорогие мои родители — папочка, мамочка, дорогие сестрички Валечка, Панечка, Шура и дорогой братишка Боречка. Пишу, я, милые, вам из тюрьмы последний раз. Получите письмо после моей смерти.
Милые мои, вот уже год, как вы обо мне ничего не получали, никакой весточки, это время я скиталась, но о вас не забывала. Меня в феврале арестовали, и я два месяца с половиной сидела в одиночной камере в тюрьме. Каждый день ожидала расстрела. Мамочка, мне было очень тяжело, но я перенесла все это. Меня отправили в лагерь в Псков, там я пробыла два месяца и сбежала, попала к своим. Меня снова послали с заданием, и я снова в этой же тюрьме — вот уже второй месяц. Меня били палками по голове. Жду расстрела, о жизни уже больше не думаю, хотя, милые мои, мне очень хочется немножко пожить ради того, чтобы увидеть вас, крепко обнять и выплакать на твоей груди, мамочка, все свое горе. Ведь если бы я не попалась второй раз, в сентябре я была бы дома. Но, видимо, такая моя судьба, на которую я нисколько не обижаюсь. Я исполнила свой долг. Милые мои, вы гордитесь тем, что я не запятнала вашей фамилии и своей чести. Умру, но знаю, за что.
Мамочка, ты особенно не убивайся, не плачь. Я бы рада тебя утешить, но я очень далеко и за решеткой железной и крепкой стеной. В тюрьме я часто ною песни, а тюрьма вся слушает. Эта песня о моей жизни и печальной кончине:
Ты не плачь, не плачь, родная,
Не грусти, старушка-мать.
Разобьем фашистов-гадов
И придем домой опять.
И погибла, не вернулась
Из островской из тюрьмы,
Ее ночью расстреляли
У тюремной у стены…
Милые мои, обо мне вам расскажут другие девушки, если они будут живы… Еще раз прошу — только не плачьте, не тоскуйте. Мой последний привет тете Лизе, дяде Ване, Лене Алмазовой, всем, всем моим подругам, друзьям, родным и знакомым.
Целую всех крепко, крепко.
Прощайте навсегда.
Труп мой будет в г. Острове за тюрьмой, у дороги. Будет надето, мамочка, мое шерстяное черное платье, теперь оно выгорело, и тобой купленная трикотажная красная кофточка, русские сапоги.
Ваша дочь Зоя.
Прощайте, прощайте…»
Красная кофточка. Русские сапоги.
Непреклонное желание: «Узнайте! Опознайте!» Не было «фрейлейн Байгер». Была комсомолка из села Мошенского, советская разведчица Зоя Круглова!
На рассвете 9 сентября 1943 года из ворот тюрьмы выехала крытая грузовая машина. Мать Олега Серебренникова, дежурившая всю ночь с передачей у ворот, услышала голос Милы Филипповой и мельком увидела Сашу Митрофанова. Анастасия Ивановна побежала за машиной, но та скрылась за поворотом… Спустя три дня секретарь бургомистра Казанцев тайком показал Серебренниковой приказ о расстреле. В нем значилось пять фамилий: Филиппова, Судаков, Серебренников, Митрофанов, Байгер.
А по городу пополз гадкий слух. Начало ему положил Борис Врангель. Придя в одни из сентябрьских дней в контору, он небрежно бросил:
— Господа, слышали новость?
— Какую? — спросил кто-то из русских служащих.
— Арестованные подпольщики дали слово быть лояльными и попросили отправить их на работу в Германию. Комендант проявил гуманность и выполнил их просьбу.
Эту же версию в разных местах и в разных вариантах распространяли и другие скрытые агенты зондерштаба Р. Провокационные слухи пустили корни.
Связная, провалившая явку и выдавшая Судакова, рассказала на допросе, что заменила Дмитриеву. В абвергруппе Регину знали как разведчицу Аню Черную, и лишь теперь гитлеровцам стало известно, кто скрывался под этой кличкой. Жандармы помчались в Гостены, но Григорьев с товарищами упредил их — он увез Дмитриеву в партизанскую бригаду. Тогда из зондерштаба Р распространился провокационный слух: Дмитриева выдала подпольщиков.
Гитлеровцы пользовались любым предлогом, чтобы очернить советских людей. Из Острова перестала поступать разведывательная информация, но из бригады Германа Ленинградский штаб партизанского движения продолжал получать сообщения об ударах по «Пантере». Разведданные касались ее участии в районе Пушкинских Гор, на берегах голубой Сороти. В одной из радиограмм осенью 1943 года говорилось:
