Более двух часов прождал Судаков Назарову. Едва лодка коснулась берега, Клава легко выпрыгнула из нее и тихо позвала:　

— Лева.　

— Здесь я, — отозвался Судаков.　

— Пошли.　

— Подожди. Клава, сейчас мы одни, и я давно хотел тебе сказать… Ты не представляешь… Лева говорил сбивчиво, горячо, опустив голову, что значишь для меня…　

— Левушка, не надо, — девушка мягко коснулась ладонью его губ. — Прошу: не надо. Левушка, друг мой милый, подними голову, и пусть будет все по-прежнему. Нужно думать о главном в нашей жизни. Все остальное — борьбе помеха.　

Он отвел руку Клавы и горько промолвил:　

— Пошли и город.　

И все же, если бы юноша поднял голову и посмотрел в глаза любимой, он увидел бы в них ответное чувство.　

Спусти несколько дней после ухода группы Козловского Круглова, встретившись с Филимоновой, спросила:　

— Слышала об исчезновении двух военнопленных из города. Твоих друзей работа? 　

— Моих. Двумя бойцами на фронте будет больше. Разве не так?　

— Быть может, и так. Однако мои друзья о таких военнопленных имеют особое мнение. Раз человека не отправили в концлагерь или на работу в Германию, а расконвоировали, значит, он чем-то угодил фашистам или понадобился по какой-либо причине, пока неизвестной.　

— Нельзя так строго, Зоя. А если он врач, как тогда? Кто-то ведь должен лечить наших больных, раненых.　

— А разве те двое, кому вы помогли уйти, — медицинские работники? Нет. Когда твои товарищи, Мила, отправляли в лес военнопленных из-за колючей проволоки, из больницы — большое дело делали. А сейчас… Ну да что говорить, сделанного не переделаешь. Давно хотела спросить тебя — что за человек Нина Бережито? Некоторые твои друзья близко знакомы с нею.　

— Нина появилась в городе с потоком беженцев. Рассказывала о гибели родителей в дороге. Жили они не то в Латвии, не то в Литве. Работает в немецкой воинской части. Пользуется большим расположенном одного из адъютантов командира. Но думается мне, — Филиппова лукаво посмотрела на Круглову, — Нина такая же беженка, как ты фрейлен Байгер. Хочешь познакомиться?　

— Пока нет. Однако заболтались мы с тобой, пора по домам. Вот возьми, — Зоя протянула Миле большую коробку, — побалуй дочку сладеньким. А под конфетами найдешь ленинградскую газету от 18 октября и свежую сводку Совинформбюро. Прочти и расскажи, кому следует. Газету уничтожь. Тяжелые бои идут сейчас на Волге. Но защитники Сталинграда клянутся не пропустить врага, стоять насмерть, как ленинградцы.　

— Спасибо, Зоя. В праздник Октября давай встретимся, хоть на полчасика.　

— Постараюсь, Мила…　

Встретиться Филипповой и Кругловой не удалось. Утром 6 ноября 1942 года неожиданно была арестована Назарова. Первым узнал об этом Серебренников и, несмотря на запрет приходить к Филипповой в столовую, прибежал туда. Мила по его лицу поняла: случилось что-то страшное.　

— Взяли Клаву, — вымолвил, отдышавшись, Олег, — что будем делать?　

— Нужно предупредить Леву, Сашу, Нечаева. Пусть исчезнут на время из дома. Сделай это Олег, немедленно. А я попытаюсь связаться с Аней. Она передаст Косте и Николаю наше решение.　

— Хорошо, Мила.　

Не успел уйти Серебренников, как в столовую буквально ворвался Судаков. Возбужденно заговорил:　

— Мила, надо спасать Клаву! Ее увезли жандармы в машине.　

— Остынь, Лева, надо спасать прежде всего организацию, — твердо сказала Филиппова. — Только так и поступила бы на нашем месте Клава. Домой сегодня не приходи. Что будем делать, скажу завтра, если не арестуют и меня. А теперь иди!　

Филиппова дождалась, когда шеф-повара вызвали к начальству, и позвонила в хозяйственную часть полиции, куда в последнее время перешла работать Аня. В ответ на просьбу позвать к телефону Иванову услышала шепот:　

— Не звоните сюда больше. Ее увезли жандармы.　

В полдень были арестованы Дмитриев, Михайлов, Надежда Дмитриевна Козловская. Николая Семеновича задержали на базаре двое агентов ГФП в штатском. В тюрьму была брошена и мать Клавы. Прошло трое суток, но новых арестов не последовало.　

Почему взяли одних, а других не тронули? Этот вопрос задавал себе каждый из оставшихся на свободе. Первым ответил на него Судаков. Арестовали тех, кто присутствовал при отправке группы Козловского в советский тыл. Что же тогда случилось с группой? Обстановку несколько прояснила записка Кругловой, переданная через надежных лиц Филипповой. В ней была одна лишь фраза: «В тюрьму привезли ночью И. и О.». Брат Зины Бойковой проболтался об этом дома за ужином.　

…Козловский, не раз ходивший на связь с партизанами и за линию фронта, вел группу уверенно. Шли ночью лесными тропами, пробирались сквозь кустарник у больших дорог. Днем отсыпались в ельнике. Александр осторожно разведывал обстановку. В деревни заходили изредка, хотя Воронов и Овчинников настаивали на отдыхе в избах. Козловский помнил наказ отца: «Вы не местные партизаны, группа маленькая, в деревне может случиться и непредвиденное».　

Под Демянском, ближе к фронту, стали чаще попадаться у дорог черные пятины пепелища деревень, уничтоженных карателями. Уже была слышна далекая артиллерийская канонада, когда группа нарвалась на засаду. Дежурным был Саша, остальные спали. Он первым услыхал голоса людей, окружавших место их дневки в небольшой роще. Уходить было бесполезно. Козловский разбудил Овчинникова, Воронова и Хайкину. Приказал:　

— Открываем огонь по поляне, а потом бегом, отстреливаясь, по ее кромке из рощи к лесу.　

Укрывшись за ветвями молодой елки, Саша выстрелил несколько раз по мелькнувшим в кустах фигурам. В ответ раздалась автоматная очередь. И шорох шагов впереди и слева.　

— Стреляйте, стреляйте! — зло крикнул Козловский в сторону, где затаились Воронов и Овчинников.　

И опять автоматная очередь. И шаги. Теперь уже и справа. «Хотят взять живьем», — мелькнуло в голове. Саша подбежал к кусту, где спряталась Хайкина.　

Девушка лежала неподвижно. В руке раздавленная ампула. В стороне, где находились Овчинников и Воронов, послышалась возня, кто-то вскрикнул. У Саши мелькнула мысль: «Наверное, попали снова в плен, трусы несчастные». Бросился опять к молодой ели. Выстрелил. Лихорадочно выхватил из кармана ватника пакет (в нем находились письмо-донесение и план отца), разорвал его. А гитлеровцы уже рядом. Идут трое в полный рост. Чувствуют — нет больше патронов у партизан. Прижался Саша к елочке. Приобнял левой рукой, будто сказать хотел: «Не сердись, что боль причиню», правой гранату к груди прижал и выдернул чеку… Огненным вихрем встретила карателей лесная красавица, не дала притронуться к доверившемуся ей юноше богатырю…　

На допросе в штабе карателей Воронов (об этом стало известно позже из единственной записки, переданной Николаем Семеновичем Козловским на волю) рассказал, кто они, куда шли, выдал всех, провожавших их из Ногина. Овчинников сначала отмалчивался, но после допроса с применением резиновых дубинок подтвердил многое из показаний Воронова. Командир карательного отряда по телеграфу сообщил коменданту Острова фамилии подпольщиков. Зассе приказал начальнику отделения ГФП произвести немедленно аресты и обыски.　

Обыски ничего не дали. Склад оружия ищейки из ГФП не обнаружили. Первые допросы не принесли гитлеровцам желаемых результатов. Арестованные молчали.　

Полковник Зассе остался недоволен докладом начальника ГФП.　

— Вы, Мейер, — приказал он одному из своих приближенных, — помогите тупицам из тайной полиции. Все арестованные за связь с бандитами-партизанами, за помощь военнопленным, как и сами эти негодяи, не оценившие милости, подлежат смертной казни. Но пока с ней подождем. Применение сильных мер физического воздействия и посулы разного характера заставят их говорить, и мы сможем получить нити, которые приведут к другим врагам рейха. В помощь себе возьмите Лантревица. Он, как переводчик, хорошо умеет ласковым тоном убеждать и отлично прижигать, — гаденькая улыбка расползлась по лицу Зассе, — сигаретой девичьи груди.