— Рад за тебя, безбожник, — буркнул Рудольф, оставаясь неприязненным, пытаясь заслонить Нэю собою от откровенного взгляда жизнерадостного «постника-молчальника». — В таком случае стоило бы проявить принципиальность и не поминать имя Бога всуе. В чём ты замечен. Твоими рассуждениями о Высшем Божьем Провидении наполнены все твои лекции, какими ты потчуешь моих ребят.

— Кто же при здравом уме может отрицать наличие Высшего Проектировщика окружающего нас Мироздания? — вопросил доктор с тою же ликующей улыбкой. — Как ни беспощаден и ни дисгармоничен порой окружающий нас мирок, он всё равно лишь частичка того Единого, что не устаёт поражать грандиозностью и непостижимой, превосходящей наше понимание, очевидной Высшей Разумностью.

— Ты, похоже, разговаривал со своей матерью даже тогда, когда она облекала твою задницу в твой первый подгузник. А может, и в материнской утробе ты уже вёл с нею свои диспуты о Божественном и Непостижимом.

— Он угостил тебя моим зефиром? — спросил доктор, проигнорировав грубые нападки на собственную мать, не сочтя достойным отвечать на столь очевидную ревность, не по существу. Он перешёл на язык Паралеи. — Утром я испытал необыкновенное вдохновение именно потому, что знал, что ты будешь сегодня нашим гостем. Зефир удался как никогда.

— Он её угостил, — ответил за Нэю Рудольф. — Только она мой личный гость, а уж никак не «наш».

— Оставляю без комментариев его несносный индивидуализм, — продолжал смеяться доктор, по-прежнему обращаясь только к Нэе. — Арсений просто умолял меня отдать ему часть зефира, что я отложил для тебя. Он редко нас посещает, и ему не всегда достаются наши привычные сладости. А он сладкоежка, хотя и стесняется того. Я сказал, что сегодня нашего ГОРа посетит гостья, а она тоже любит мой зефир. Арсений ответил: «Разве она и не ваша тут любимая гостья? Жалко, что я спешу и не смогу на неё полюбоваться. У меня настроение повышается на пару дней вперёд, если я её вижу даже мельком». Он тебя не ревнует?

— К кому бы? Уж не к этому ли чокнутому коллекционеру ископаемых костей? — отозвался Рудольф. — Да и какая женщина могла бы составить ему компанию в их поиске, а также разделить его восторг по их поводу.

— Такая женщина есть, — ответил доктор, наконец, взглянув на Рудольфа. — Она всегда поймёт восторг коллекционера, поскольку и сама коллекционер. — У Франка было до того отличное настроение, что он подарил улыбку и ему.

— А кто она? — не удержалась от любопытства Нэя.

— Зачем тебе знать? — одёрнул Нэю Рудольф. — Арсений не тот персонаж, что возбуждает любопытство хоть кого. Он всегда стоит одной ногой здесь, а другой топчет землю собственных вымыслов. Чудак-человек. Даже не представляю, кто его сюда запулил? Ему место, как и моей матери, где-то в замшелой древней крепости в каком-нибудь туристическом заповеднике. Но на Земле. Поскольку он тут всего лишь обременение для меня лично.

Франк ничего ему не ответил и опять обратился к Нэе, — Видишь, он ревнует.

— Да к кому! — нешуточно уже раздражался Рудольф. — Она и лица-то его толком не разглядела ни разу. Он вечно смотрит себе под ноги. Какая ещё женщина может у него быть? Если он никому не смотрит в глаза, ни с кем не общается.

— Не смотрит и не общается только с тобой. Не знаю уж, чего вы с ним не поделили. Арсений — милый и добродушный человек, и все его у нас любят.

— Все? А меня вы исключаете из понятия «все»?

— Конечно. Вы же ГОР — человек тут исключительный, уж никак не все, — продолжал шутить доктор. Рудольф потянул Нэю от него в сторону озера. Она обернулась к Франку и показала ему розоватый шарик зефира, вынутый из сумочки. Поцеловала лакомство и засмеялась.

— Наслаждайся его неповторимым земным вкусом, — сказал Франк радостно. — Хотя яблони давно уже стали здешними обитателями, как и мы сами.

— Вот прилипала! — досадовал Рудольф. — Он как будто имеет встроенный навигатор в себе и вечно лезет мне навстречу, когда я с тобой. Обычно же он купается рано утром, а тут вылез!

Нэя, радостно смеясь, потёрлась головой о плечо Рудольфа. Франк уже успел отдалиться.

— Я действительно никогда не видела этого Арсения, чтобы близко, — сказала она. — Он какой?

— Да никакой! — ответил он и ловко откусил половину зефира из её руки. — Уж точно невкусный для женщины, у которой есть вкус.

Когда она плавала, как и обычно, не удаляясь от берега, Рудольф наблюдал за нею, не желая лезть в воду. Он пошёл сюда ради неё, а сам отчего-то купаться не захотел. — Ты похожа, если смотреть сверху, на атласно белоснежного лягушонка! — смеялся он, — так забавно гребёшь своими очаровательными лапками и пучишь свои глазки, до жути боясь собственной прыти.

Нэя вылезла к нему, — Ты только и делаешь, что подыскиваешь мне обидные прозвища. — Она легла на его рубашку, лицом к небу, закрыла глаза и тяжело дышала. Плавание давалось ей с трудом. Она действительно до жути боялась глубины. — Руд, давай не будем любить друг друга здесь. Я хочу присвоить тебя там, где стены будут защищать нас, и это позволит мне раскрепоститься в полной мере…

— Как захочешь… — он изучал её настолько голодными глазами, что она улавливала его желание даже через закрытые ресницы, скорее даже кожей. Ей было хорошо и тепло от его любования.

— Можешь тоже меня обозвать, — сказал он. — Я же никогда не препятствую тебе ни в чём. Давай, я не обижусь, — он лёг рядом, едва прикасаясь к ней, как будто боялся, что она растает от его касаний.

— Хорошо. Ты прекрасный истукан, сделанный из чужого звёздного вещества, — сказала она.

— Не то, — сказал он, — не тянет на дразнилку нисколько. Мой инопланетный лягушонок во всём бездарен, кроме своего любовного искусства.

— А та одежда, что я умею изобретать и шить? — спросила она, по-настоящему обижаясь на него. — Помнится, когда-то ты носил изделия, созданные мною. А почему вдруг теперь расхотел пользоваться моим дизайнерским искусством?

— А для чего мне теперь? Ты же любишь меня по любому, в чём я ни будь. Да и надоело мне играться в собственное украшательство. Я же не юноша давно. А что, у тебя многие из здешних павлинов мужского пола рядятся?

— Да, — призналась она, — но не многие. Стесняются приходить из-за того, что у меня слишком много женщин и девушек бывает. А мужчины вообще-то хотят всегда быть выше женских пристрастий к внешним побрякушкам. Но иные приходят со своими жёнами и на ушко просят меня создать им нечто эксклюзивное. Только я не люблю шить для мужчин. Для этого у меня есть особый мастер, по совместительству она же художник по росписи тканей. Я с таким трудом сманила её к себе из лучшего салона в столице. Она очень раздражает мой персонал своим высокомерием, но по счастью не своих клиентов.

— Так вот откуда у нелепого кладоискателя в последнее время такие расписные рубашонки появились! — засмеялся он. — Арсений бродит к тебе в твой питомник по созданию текстильной красоты? Наслышан о том, что сей центр является и генератором порчи местных нравов.

— Догадываюсь, кто тебе о том нашептал! Не иначе Лата-Хонг, пролезающая повсюду своим толстым, а таким извилистым телом.

— Какая Лата? Не помню такой.

— Как же? Эта особа из Администрации уверяет, что является твоей дорогой коллегой. Очень уж любит она за всеми наблюдать, не только служить нуждам корпорации. А ты в вашем «Зеркальном Лабиринте» её самый любимый объект для наблюдения.

— Какой ещё и чей объект? — возмутился он. — Никогда им не был и не собираюсь. Разве Лата толстая? Скорее уж она крупная, да и то лишь в сравнении с тобою. Женщина весьма любопытная и неординарная не только внешне. Смышлёная, завидно-активная, надёжная для тех, чьи задачи и реализует, хотя её чрезмерно грузят всяческой ерундой. Что ещё? Сказать мне больше нечего. Разве что несчастная лично. Ведь она молодая, а уже вдова.

— Ага! Знаешь её? Какая же она молодая? Ты что! Она без пола и возраста. Именно что служебная функция. Бессердечная и железная. Прёт так, если ей надо, что не остановишь ничем.