Штаб второго батальона и хозяйственная часть занимали одну хату. Весь личный состав батальона располагался в самых простейших землянках. Батальон только что вышел из боев и сейчас находился на отдыхе. Врачом батальона был капитан Незамов Сахаб – казанский татарин, молодой еще, с 1915 года рождения. В батальоне давно уже, еще с Орловско-Курской дуги. Санинструктор – старшина Коломеец Александр, одессит, по национальности еврей. Сейчас он ранен, но эвакуироваться категорически отказался, лечится при батальоне. День и ночь лежит на печке в хате, где находится штаб. Ранило его еще под Перекопом. В этой хате жило три родных сестры. Самая младшая, четырнадцати-пятнадцатилетняя Галя, ухаживала за Коломейцем. При враче был еще санитар Лобов, курский соловей. Этот в годах уже был. Чудной мужик. Военфельдшер, который до меня был в этом батальоне, погиб при штурме Перекопа. В ротах ни санинструкторов, ни санитаров не было. Все вышли из строя в последних боях. Командиром батальона был капитан Федосов Михаил с 1920 года рождения. Сибиряк. Был он сухощавый, но ростом более двух метров. Командир хоть и молодой, но толковый. О нем я еще не раз упомяну в своих записях, так что пока вперед нет смысла забегать. Начальником штаба был старший лейтенант Федоряк. Украинец. Тоже молодой, примерно с 1919-1920 года рождения. Заместителем командира батальона по политической части был капитан Свистунов. Командирами стрелковых рот были старшие лейтенанты Артунянц, Лавренов и Кустов. Командиром роты ПТР был старший лейтенат Масыш. Командиром пулеметной роты – лейтенант Таноян. Командиром минометной роты – лейтенант Мурзахметов. Всех офицеров нет особой надобности перечислять.
На третий день, как я прибыл, организовали баню в одной из пустующих землянок. Баня получилась неважная. Холодно. С топливом плохо дело обстояло. Даже фруктовые сады, и те повырубили для солдатских кухонь. Хозяйственники за топливом ездили за сорок-пятьдесят километров, а привозили дрова тоже из фруктовых деревьев. Часто кухни приходилось топить старыми негодными скатами от машин. Дым из кухни шел, как из паровоза. Пошли на топливо и кресты с немецких военных кладбищ. Кресты немцы делали из хорошего дерева, и горели они хорошо. Раз не было топлива, то и землянки не топили. Холодно в них было. Вот поэтому и баня была никудышная. Но, ничего. Хоть белье сменил, от вшей хоть избавился на некоторое время. Спали в землянке прямо в одежде, даже в сапогах и шапке. Землянка сверху была закрыта брезентом и поэтому она немного нагревалась от дыхания.
Так как Коломеец пока болен, нам дали санинструктора девушку Жимарет Соколову, цыганку по национальности. Ей бы только ворожбой да гаданием заниматься, так нет, захотелось на фронт. И не как-нибудь, а добровольцем. После окончания курсов направили ее к нам. Напрасно, конечно. Ничего из нее не получилось… На счет нее будет разговор впереди. Еще нам дали санитара, форменного старика, ему уже лет пятьдесят, если только не более. Но и хитер же был, жук, к тому же, ворюга. А аппетит у него был необыкновенный. Мне кажется, что он досыта никогда не наедался. Он ухитрялся по два раза получать завтрак, и ужин, и даже водку. Конечно, второй раз он получал в каком-нибудь другом подразделении. Звали его Прокопием, фамилию я так и не знаю. Из него санитар тоже не получился. У нас он пробыл мало. Попал где-то ночью под машину, и его сильно помяло, но остался жив. У этого Прокопия обоняние было свехчеловеческое. Он с завязанными глазами мог легко найти нашу землянку. Ночами он почти не спал, все где-то шлялся и обязательно что-нибудь приносил. Или же котелок супу, или консервов банку. У нас он совершенно ничего не делал. Если начнешь заставлять что-нибудь делать, говорит, что не может. Старый я, мол.
24 или 25 декабря, примерно в эти числа, наш батальон выехал из Б-Белозерки на передовую. Батальон занял оборону, а КП и медпункт наш расположились в хуторе Паланино. От хутора одно только название осталось. Нет ни одной целой постройки. Одни развалины. В этих развалинах много наделано разного размера землянок. Землянками эти постройки тоже нельзя назвать, так как ни у одной из них не было крыши. Обыкновенные ямы. И это хорошо, хоть не копать.
Утром началась сильная артподготовка. В воздухе появились наши самолеты. Стоял сплошной гул. Затем началось наступление. В наступлении участвовал весь наш корпус. Местами продвинулись на полтора-два километра, где чуть больше, а где и совсем не продвинулись. Наш батальон продвинулся километра на три. Командный пункт батальона продвинулся ближе к передовой. За командным пунктом двинулись и мы. Почти рядом с КП мы развернули свой пункт в большой полуразвалившейся землянке. Здесь даже нарошнешная крыша была почти вся в дырах. Дыры пришлось наскоро залатать. Землянка просторная, здесь на время можно укрыть и раненых. От пуль и осколков в ней можно хорошо укрыться, а прямое попадание не так часто бывает. На переднем крае тоже перешли к земляным работам. С каждым днем начали врезаться в землю все глубже и глубже. По всему видать, что переходим в оборону. Начались бои местного значения и поиски разведчиков, так обычно упоминают в газетах о таких участках фронта, как наш. Наш корпус входил тогда в Украинский фронт, которым командовал Толбухин.
В первую же ночь, как только перешли к обороне, у нас сшибло машиной санитара Прокопия. Вот так и начали жить. Ни дела, ни работы. Ночами посылал меня врач в расположение рот выявлять раненых или тяжелораненых. Ходил я, конечно, не один, а чаще всего с парторгом и комиссаром. Они по своим делам, а я по своим. Они знакомили солдат с последними новостями на фронте и в тылу. Ночами ходить можно, так как сильной стрельбы нет. Днем же рискованно. Иной раз ночами совершенно тихо, как будто бы и войны нет. Но совсем тишина бывает редко. Пулеметы, те и ночью редко умолкают. А вот без ракет немцы не обходятся. Всю ночь напролет освещают передний край. Побаиваются.
Немного задержусь на счет санинструктора Жимарет Соколовой. Она совершенно не могла ориентироваться ночью. Правда, зрение у нее было неважное, но она носила очки. От нашей землянки до КП батальона было не более метров тридцать. Мало ли какие ей давали поручения – сходить туда-то за тем-то. И что получалось? Она не может найти КП, а если найдет, то обратно спутается. А ведь совсем рядом. Один раз послали ее на КП и потеряли. Только на второй день привел ее к нам какой-то пожилой солдат, она ночевала у них в землянке. Ну, куда ее такую пошлешь? В расположение рот никак уж не пошлешь, заблудится и угодит к немцам. Даже когда кухня приезжает, она не ходит одна за ужином. Кому-то приходится с ней идти. Что от санитара Прокопия не было никакой пользы, то и от санинструктора Жимарет. Одно только с ней мучение.
Новый, 1944 год, встретили в этой самой землянке. Выпили, конечно, немного больше, чем положено, но не допьяна. Нельзя. В самую последнюю минуту перед Новым годом, вылезли из землянки наружу. Вообще все повылезали из землянок, всюду было слышно: «С Новым годом! С Новым годом!» А потом началась трассирующими стрельба и у нас, и у немцев. Немцы тоже встречали Новый год. Война войной, а такой праздник все равно надо отметить.
В обороне мы простояли почти до половины января. Еще было несколько попыток столкнуть немца, но без особых результатов. Ранено за все эти дни было немного. Были и убитые. И вообще, в батальоне народу мало осталось, ведь давно уже в боях, а пополнения не давали. В каждом бою, пусть даже в самом маленьком, все равно есть потери.
В середине января ночью наш батальон сдал оборону вновь подошедшей свежей части и направился в Б-Белозерку. Этой ночью вся бригада вышла из боев. Сразу же по прибытию в Б-Белозерку устроили баню. На этот раз в самом центре села и не в землянке, а в специально приготовленном для этой цели помещении. Пока мы стояли в обороне, хозяйственники раздобыли топлива. На этот раз баня получилась замечательная. Помылись хорошо и прожарили всю одежду.
Недалеко от бани на воротах была повешена девушка. И повешена была не за голову, а за ноги. Повесили ее наши солдаты. Совершили над ней самосуд и расправу за то, что она укрывала продолжительное время в погребе немца с радиостанцией. В погребе – немец с радиостанцией, а в избе – штаб какой-то нашей стрелковой дивизии. Сама же девушка ходила не только по своему селу, но и по другим селам. Высматривала, где, какие части стоят и где, какая военная техника. Все сведения она передавала этому немцу, а он уже куда следует. Погреб она закрывала на замок и никого туда не пускала. Разоблачили ее совсем случайно. Когда девушка пошла в погреб, за ней шмыгнул молоденький солдат, хотел, видимо, пообнимать девчонку. Ну, а в темноте обнял не девчонку, а немца. Из погреба раздался выстрел и крик. На шум сбежались солдаты и офицеры. Приказали всем, кто есть в погребе, вылезти, иначе полетят туда гранаты. Срок на обдумывание дали две минуты. Сначала вылез немец, а за ним девушка. Тогда спустились в погреб наши солдаты и вынесли оттуда тело убитого бойца и поломанную радиостанцию. Немец успел ее вывести из строя. Немца увели, куда следует, а над девушкой учинили самосуд. И правильно сделали. С такими сволочами надо расправляться без всякой жалости. Беспощадно уничтожать. Рассказывали, что она была долго жива, когда ее повесили, болталась с задранным платьем, касаясь руками земли. Когда мы прибыли, она уже была мертва. Двое солдат сняли ее с ворот и бросили на телегу. Увезли ее на свалку за село.
