И, вновь в его ушах только слегка, приглушенное эхо от сопок, в его ушах его же надрывный крик:

– Отец! -Отец!.. -Отец!.... -Отец!......... –Оте…!............ От!…… О!………..

А затем, то не громкое, как бы и извиняющееся скуление, несомненно еще как виноватых собак лапки, которых были в журчащей как весной воде и, те начали от холода сильно всем телом дрожать, пытаясь согреть себя как-бы этой дрожью изнутри….

И теперь, в теле Дениски только страх здешнего вывенского одиночества и здешней снежной его безвестности… Он один одинешенек здесь на этом скользком таком прозрачном как само стекло льду…

– Думал ли он в эти мгновения о чем-либо земном и осмысленном для самого него?

Трудно сказать нам.

– Как теперь быть ему? Что ему теперь делать?

Он не знал и не понимал… так как до настоящего такого трагического момента за него всё и всегда решал любимый им отец или его всегда добрая к нему мать Татьяна Ваямретыл. Ему только требовалось покорно следовать за ними, как тенью, сопровождать их, иногда помогать им, часто поддерживать, а еще таскать дрова, да выполнять тихие просьбы полуслепой бабки, которые он всегда выполнял с радостью, так как у той всегда в кармане найдется, что-то по-настоящему вкусненькое или даже слад ом на охоту на своих собачках у неё не было никакой особой тревоги или даже предчувствия за свою или за их жизнь, так как её муж был довольно таки опытный охотник-промысловик, знающий здесь в округе десяти, а то и двадцати миль буквально каждую тундровую кочку, знавший буквально каждый камешек вмерзший в землю, знавший буквально каждый взгорочек, знавший буквально каждый такой крутой поворот реки и даже каждый вновь образованный весной залом на ней. Здешние их речные друзья рыбаки – медведи-умки уже давно спали на припасенной с лета травке по своим теплым берлогам, обустроенным заранее еще теплым летом. И, даже случайная стая рыщущих волков или одинокая злая здешняя росомаха для её мужа Александра не было чем-то из ряда вон выходящим здесь, где муж её был не менее сильным, чем и сам хозяин здешних мест – умка-медведь здешний семисоткилограммовый увалень, под осень с трудом носящим себя на коротких ногах. Её муж мог любую березу согнуть в дугу. Да еще, он у неё и вооружен ружьем ТОЗ-12 хоть и стареньким, от родного отца осталось, но всё же и утка в доме была, и куропатка попадалась ему, и зайчики не могли отвертеться, не говоря уже об свежей оленине, которая и соленая, и сушенная была давно на длинную зиму заготовлена. Да здесь и зимой у охотника, и у рыбака, и гольчик с харитоном есть, и куропатка, да и зайчики даже без ружья на не мерянных тропах в петли часто они попадали….

И, она бросила не долепленную лепешку на стол, забыла с плиты снять сковородку и открыла настежь двери дома, куда ворвался настоящий здешний ветвейваямский холод, чтобы посмотреть не приехал ли муж и, не привезли ли они с её сыном охотничьи трофеи, о чем подумала и о чем, уведомлял теперь своим карканьем её их вездесущий здешний старый ворон.

Во дворе стоял только малый сын Денис и горько плакал, всхлипывая и, вытирая рукавом потертой кожаной красной кухлянки свой раскрасневшийся носик….

– Что случилось Денис? Где твой отец?

– Сына, где же наши нарты и где собаки? – спрашивала сама мать, а где-то глубоко внутри она смутно, догадываясь, о том, что вероятно что-то серьезное с её мужем этим днем произошло, раз пришел только сын и еще так плачет.

Сын теперь молчал, не мог он вымолвить и слова на все её вопросы. Он горько плакал. Ничего не говорил, и теперь уже от пережитого страха, от того, запоминающегося на всю жизнь видения не мог он ей ничего и сказать, и, только невпопад махал своими давно на морозе замерзшими руками, показывая на обратную дорогу, туда в низ к реке Вывенке….

Мать еще раз сильно потрясла его за плечи, заглядывая в его лицо, чтобы вразумить его перестать плакать и, ответить ей или увидеть там в его напуганных глазах, что же на самом деле с ним и его отцом произошло, и самое главное, где же это случилось. Но было все бесполезно. Никаких слов от него, плачущего она теперь не услышала. Только какое-то горловое его клокотание, да бесконечный плачь навзрыд….

___

Старый же ворон Кутх с крыши еще раз, не то приветствовал, не то что-то свое возвещал уже матери.

– Кар-р-р-ут! -Кар-р-р-ут-он! -Кар-р-р-у-то-ну-л!

И, Татьяна в том его протяжном карканье ясно послышалось их протяжное человеческое теперь страшное для неё: у-т-о-н-у-л…

И, она теперь поняла, что не спроста ведь младший Денис пришел один и без своих любимых лаечек собак, и без отца, да еще и ничего не говорит. Нужно ей сейчас же собираться, нужно ей теперь звать соседей на помощь и, самой идти выручать, и искать ей своего любимого мужа, чтобы помочь тому, чтобы высвободить его из залома или еще от чего. Может тот в какой-то речной залом попал да ноги поломал или в яму глубокую, а может и в полынью, ведь лед местами еще такой тонкий….

___

А сама бросила тормошить сына, так как поняла, что это бесполезно и сразу же побежала в соседние юрты и позвала Ахытка Егора и Аника Петра, которые сразу по её взволнованному голосу и, по виду её плачущего сына Дениски сами поняли, что случилось, что-то особое, что-то не ординарное вероятно с его отцом, так как сын один и без собак вернулся с охоты.

Быстренько снарядили своих давно готовых к езде собак в свои походные нарты, а те как бы и ждали сразу же рынулись в дорогу, а когда прибыли к излучине реки Вывенки и к тому крутому повороту Ветвейваяма, и увидели почти вмерзшую в лед нарту, груженную тяжелой тушей оленя, раскидистые рога, которого увязли во льду и еще держали его на плаву, а еще они увидели стоящих мокрых и от холода скулящих собак им сразу стало всё ясно и понятно, что на самом деле здесь произошло буквально час или два назад… Так как поток воды не переставая бурлил, вырываясь из подо льда, переливаясь через сломанные, как большое разбитое стекло плиты льда и вновь куда-то она эта быстрая речная осенняя вода сама уходила, издавая такой теперь, умиротворяющий шум негромкого и довольно мирного её здешнего журчания, на фоне полного окружающего их тундрового здешнего молчания и сказочной даже завораживающей тиши, так как ветра еще не было и всё в здешней природе только сверкало под лучами яркого осеннего полуденного Солнца, все только оживало чуть прогреваясь от здешнего ночного морозца.

Петр Аника, как бы лучше чувствовал ситуацию и был как всегда в это время года в своих осенних резиновых сапогах. Быстро, приподнял и через шею подвязал широкие голенища, закрепил их на шлейки через шею своим припрятанным в кармане кожаным ремешком с которым никогда и не расставался и зашел в бурный поток воды, натянул кожаные давно промокшие постромки от нарт и своим коротким пареньским острым ножом легко обрезал их и задубевшие нартовые собаки лайки вмиг вырвались на свободу и начали облизывать себе давно промерзшие лапы, так как те были все давно в сосульках льда. Затем старшие мужчины вдвоем и, тяжелого оленя им удалось вытащить из омывающей его воды не без труда, переложили его на свою сухую, стоящую поодаль нарту, чтобы не обломать края тонкого льда и сами на лёд старались ходить по одному придерживаясь за длинную палку, которую помощники держали вдвоем стоя у берега, где лед попрочнее да и не такая быстрина речной воды.

– Денис, что же здесь случилось? – спрашивали взрослые соседи сами легко, догадываясь теперь и как бы реконструируя недавние события, что здесь буквально час назад с ними двоими случилось. Они легко восстановили череду трагических здешний событий, видя следы нарты на льду, видя этих полузамерзших лаечек, видя погруженного в воду застреленного его отцом оленя.

Теперь от страха Денис, не мог им ничего сказать и только показал свое лицо, и направил руки под лед, показывая, что эта быстрая вода – нилгыкын мымыл эта речная быстрая вода легко унесла лицо его отца куда-то вниз. И Денис, опустив руки шел вдоль берега показывая где он видел лицо своего любимого отца. Мужчины взяли в руки кто топоры, а кто давно прилаженную на шест пешню и пошли по льду за ним вниз. Шли таки довольно долго, просматривая берега справа и слева, и уже, наверное на шестом километре на крутом повороте реки у сыпучей горы подо льдом увидели тело его отца, возлежащее, как в каком-то не вероятно сказочном стеклянном саркофаге, за этим прочным ледяным прозрачным стеклом из чистейшего без какой-либо соринки льда. Не без труда разрубили в этом месте довольно толстый но прозрачный лёд и кряхтя достали давно остывшее в воде тело его любимого отца Александра. Затем они уложили его сначала на берегу на снег, прикрыв веки ему еще широко открытых глаз. Старший Ахытка побежал вверх по течению и через несколько минут вернулся назад со своими нартами, и сразу же погрузили тело отца, всего мокрого в нарты. А на других нартах повезли убитого им оленя в селение Ветвей. Рядом шел Дениска, держа отцовский холодный большой палец и, не вынимая его из своих оледеневших рук, хоть рука его и давно дрожала от пронизывающего холода. Но, ему хотелось еще разок ощущать родное родительское тело хоть и без того ранее жизненного его внутреннего тепла, которое уже не могло его ничем и никак согреть, как это было буквально ранее и недавно, когда отец своим горячим дыханием всегда разогревал ему замерзшие руки и на рыбалке, и на охоте, да и даже прятал их подмышками своими, когда там в его кухлянке сухо и тепло, что рукам Дениса становится так уютно, так по-особому итак по-родному. Еще ему хотелось, чтобы его отец сейчас же проснулся, чтобы тот похлопал его по затылку и как всегда ласково, как это он умел делать, еще и приободрил теперь его.…