А он, их чукотский, их корякский, их намыланский, их олюторский тот сказочный и самый божественный из всех божественных тот, как и она, довольно старый почти трехсотлетний Кутх нисколько не желает повиноваться её таким настойчивым мольбам и её настойчивым просьбам к нему одному, понимая, что её хоть и такая уже довольно низкая жизненная энтропия еще нужна её родной, её любимой и её единственной внучке Альбиночке, которая с каждым деньком растет, которая с каждым прожитым ею днем как-то быстро взрослеет и вот-вот она войдет в тот особый голубиный, в тот здешний речной ачайваямский заячий возраст, или нерпичий возраст, когда из её, также невидимого нам из её плодного яйца, из её теплого дышащего чрева, из её молодой яйцеклетки, из её молодой энтропии вдруг и для всех неожиданно родится, может быть, новый ачайваямский Алексей, новый Алексей Александрович, новый такой маленький, такой пухленький Алексей Александрович Ваямретыл, как и мой внук Степан Васильевич, который родился 23 октября 2012 года далеко отсюда в Липецке.

И я именно теперь уверен, обязательно родится от неё новый истинный и настоящий новый камчатский самурайчик, и внове здесь на полуострове камчатском родится здешняя камчатская жизнь, как и каждую весну, начинается на Земле внове, с каждым днем тогда повышая его внутреннюю ту физическую, может термодинамическую энтропию, и её белое, как этот первозданный ничем незагрязненный снег, молоко им выпитое будет, как та живительная влага и чиста, как те слезы, которые я сейчас и сегодня лью по памяти нашего Алексея Ваямретыла – давно лежащего на воде теперь в виде глыбы прозрачного льда и невероятно чистой этой удивительной только его речной воды – только его нилгикын мымыл.

И теперь я вижу под ним, подо льдом, образовавшемся из той воды, которая легко испарилась, тогда из его тела, объятого пламенем костра и там где-то в глубине плавает, и резвый гольчик, и шустрый неуловимый молодой харитончик, так как Солнышко-то ранней весной весело греет и новая жизнь здесь на полуострове нашем Камчатском, и на нашем любимом Земном круглом шарике зарождается, как и в 123000 случаев это происходит ежедневно, как и ежедневно гаснет столько же звезд на нашем необъятном небосклоне, возвещая всех нас об уходящих с Земли разных людей и еще молодых, и не очень людях…

И, Уголев Александр понимал, что саму эту такую насыщенную камчатскую жизнь никому и никогда не остановить, как и этот его теперешний полет в пространстве из Москвы до Петропавловска-Камчатского и до самых этих береговых тихоокеанских Тиличики, не прервать ему самому и сейчас, так как у самолета есть свой настоящий командир. Сегодня и сейчас он может быть еще на рулежке в Москве, и стоит только сверхмощным мощным турбинам набрать те стабильных десять тысяч оборотов и, выйти их самолету на рулежку и, затем их тех двигателей по воле пилота произвести максимальный форсаж, и уже диспетчер дает разрешение идти вам на взлетную полосу, а завтра – он уже идет здесь в Елизово на снижение и вновь форсаж но уже для быстрого торможения тех же турбин и он здесь на полуострове в Петропавловске-Камчатском, а там и совсем не далеко его теперь такие родные Тиличики, там его родной дом, там его любимая жена Наталия…

К большому сожалении, сегодня он не командир в кабине этого самолета А-310, так же он не командир и в самолете всей нашей, и его Жизни, где может быть сам Господь Бог – где Иисус Христос и, по ведомым, только ему законам и законам задает всем нам свои управляющие команды, которые вся наша Жизнь, как и этот самолет уже послушно их выполняет, нисколько не считаясь ни с мнением самого этого утлого пассажира только нашего лайнера Жизни, ни с его желаниями и даже ни с его особыми верованиями при его земной Жизни здесь в самих Тиличиках, несясь по ней как то крыло чайки несется беспрестанно по этим восходящим воздушным потокам отрывающимся здесь в Тиличиках от пологого берега, только разве разрезая тот воздушный поток острием своих расправленных крыльев, что бы село твоё любимой и древнее затем люди назвали Тиличики именно это крыло чайки…

И вновь, там в его голове и воспоминания, и не только об Алексее Ваямретыле, а и об своих сыновьях Алексее и Василии, жене Наталии, родном брате Иване и любимых внуках своих только, что рожденном Степане и двенадцатилетнем Данииле… и, даже его воспоминания теперешние о предках своих: матери Евфросинии, и брате Борисе, бабке Надежде Изотовне, тетке Арине Ивановне и Екатерине Ивановне, дядьях его Александре Ивановиче и многих-многих с кем давно он здесь на земле и простился, которые давно его здесь на Земле покинули, чтобы вести эту свою беседу с ними всеми уже оттуда, уже из этого безмолвного камчатского его далека-далека.

___

Когда в еще юном теле Дениса Ваямретыла начала здесь на Ветвейваяме пробуждаться настоящая мужская сила и особая его неповторимая стать, а было ему уже лет четырнадцать и его родной дед послал его в село Ачайваям в оленеводческое звено на летовку, к своему другу и наставнику Омрувье Игнатию Павловичу, чтобы тот, обучил за длинное лето, мальца не такому и простому, здешнему пастушьему ремеслу пастуха-оленевода и, чтобы он лучше узнал свой родной такой благодатный камчатский край.

Отправились они пешком со своим родным дедом в дорогу через село Хаилино, но только деду Дениса, да разве еще медведям и здешним росомахам, ведомыми узкими но кем-то до них протоптанными тропинками. Правда, у деда Дениса в его народе была настоящая кличка росомаха, так как своими тундровыми повадками, особым образом жизни, да вероятно и своим волосатым обликом он был похож на этого мудрого и одиноко живущего зверя, всегда находящегося рядом с царем зверей медведем, и в то же время, находясь от него как-бы и поодаль, на определенном и безопасном расстоянии разве, собирая только после того объедки с его здешнего речного обильного краснорыбьего стола.

Когда же наш камчатский умка-медведь, прятал в тундровую подстилку свою изобильную летнюю добычу, чтобы её затем за день, а то и за два пробрал легкий душок, тут как тут появлялась наша одинокая росомаха – «друг» медведя, влекомая тем особым ароматом пищи, и для неё тогда наступал особый дармовой праздничный летний пир настоящего росомашьего обжорства, так как косолапый властелин здешней тундры умка в это время был так увлечен на перекатах ловлей красной рыбы, что в своём рыбачьем азарте он напропалую забывал о всех своих береговых припасах и о возможных жадных до его припрятанной там еды воришек.

И, её ранее пустой желудок, наполнялся слегка кисловатым и одновременно сладковатым мясом крупной дичи (то оленя, а то и лося или совхозная корова или попадалось ей часто даже мяса красной рыбы из ям с рыбой от многочисленных здешних речных браконьеров).

В такие моменты неделями росомаха не отходила от примеченного ею места, только кружа и тропя это место и каждый день, кормясь здесь, как и некоторые наши ленивые люди кормятся часто в столовой или даже в ресторане. В такие дни, для неё наступал радостный пир и ей жить здесь становилось легко, не то, что длинной-предлинной зимой, когда надо было пройти не один десяток километров по берегу моря или по бескрайней тундре, чтобы найти где-либо хоть одно упавшее с летящего по ветру черного ворона перышко, или, оставшееся от стола хитрой лисицы или хоть кусочек от пира вездесущих божественных здешних черных воронов.

По молодости путь от Ветвей через Култушино до Хаилино и затем до оленеводов в Ачайваям для Дениса с дедом Ильей составил всего две недели, и он не успел устать от пройденных ранней весной еще местами подмерзших тропинок, так как снег практически еще не растаял, а за зиму он слежался здесь в тундре став как слежавшийся цемент и под солнцем он превратился здесь до стальной плотности, и идти было им, на подбитых еще осенью нерпою широких их охотничьих лыжах так легко и так скоро. Денис чувствовал в своём теле еще ту особую нисколько не растраченную юношескую прыть, и всё время часто пытался обогнать деда, неся вместе с тем за плечами довольно таки увесистую поклажу, хотя, как знал по опыту Денис, что коряки и чукчи, да и нымыланы вместе с камчадалами и олюторами, выходя в тундру, из одного села в другое большой поклажи с собою никогда и не берут, а только легкий, но острый и прочный нож, естественно запас спичек, обязательно алюминиевый котелок для воды, да еще небольшой запас сухих и легких продуктов на первые два-три дня и понятно еще ту особую щепотку соли, да обязательно корешки таинственного и их сказочного этого загадочного золотого корня, здешней родиолы розовой. Да и сами селения здесь, располагались таким образом, что путник пеша уже буквально на третий день доходил до него, а в селе или на стоянке оленеводов или на стоянке рыбаков и новые встречи, и новые разговоры, и новый общий стол, когда путника и радостно приветят, и еще ароматным чаем не один раз его напоят, и затем уложат спать на мягкой постели не хуже, на чём сами спят. А если, путник ими уважаемый, если еще он как Денис молодой, стройный и довольно красивый, и вызывает настоящее доверие своими речами, и трезвыми рассуждениями, то и дочь свою или даже любимую мамушку рядом с тобою обязательно они тогда ему положат, чтобы их ту древнюю кровушку слегка там, в глубоко их спрятанных генах как-то взбодрить, чтобы кровушку свою истинной энергией и молодостью на раз освежить и не было бы у них той нашей современной, нынешней в таких случаях необоснованной «ревности» или еще крепкой «ненависти» к другу молодому своему, к брату своему, так как от своих предков ведали они, что для того, чтобы род их мужал, чтобы не выродился он и не прекратился он, чтобы олени плодились им сильный пастух здесь в тундре бескрайней нужен был. А уж олень здесь и жилье тебе дает, и кормилец он естественно твой, и буквально он вся жизнь твоя. Ни он без тебя, ни ты уж без него не проживешь на здешних привольных камчатских просторах.