— Димушка! Сынок мой родной… Жив… Сыночек! — услышали мы голос, полный счастья.
Мать опустилась на колени у изголовья Димы, ласкала его изувеченное лицо, гладила волосы, целовала глаза, приговаривая:
— Жив, жив… Димушка мой, мальчик мой…
Ни одним словом, ни одним движением не выдала она своей материнской боли. Лицо ее было озарено лучистым светом и даже в палате сразу как-то стало тепло.
Она не замечала ни нас, ни доктора, ни Марьи Антоновны. Счастливо и нежно шептала:
— А у нас комната теперь новая, светлая, воздуха много, тебе понравится… Радио проведем. Цветы поставим на окошко… Товарищи к тебе приходить будут… Пирожок я вам в воскресенье испеку с грибами и рисом…
И все гладила и гладила, маленькими, исколотыми иглой ладонями, голову Димы.
— Мама, — смущенно и радостно шептал Димка, — мама… Ну, что ты меня… как маленького… Мамка, ну брось… Тут люди…
Мы не могли отвести глаз от этих двух голов, лежащих рядом на подушке — от светлой, пересеченной шрамами, головы Димы и от темноволосой головы его матери. Каждый из нас вдруг вспомнил свою мать, свою хлопотливую, усталую, порой ворчливую мать — ту, которую мы так часто огорчаем, о которой порой так мало заботимся, ту, которая нас выносила, выходила и с колыбели согревала своей бескорыстной лаской.
И в душах наших поднимались большие, яркие, чудесные, неизведанные доселе нам чувства, а в глазах закипали светлые слезы любви.
ПЕРВЕНЕЦ
Лейтенант Терентьев и его невеста Лиза решили не откладывать свадьбу до конца войны и пожениться в первую же встречу, если только Терентьеву доведется приехать на побывку в родной город. Это решение созрело у обоих после того, как Терентьев чуть было не погиб. Они ничего не скрывали друг от друга и Терентьев написал Лизе все, как было.
«Лизанька, — писал он, — мне стало обидно, что у нас с тобой нет ребенка, что мы еще не поженились. Мне сейчас кажется самым большим богатством иметь сына или дочку. Представь себе, что война меня скосила, но, погибнув, я бы жил в своем сыне, ведь это чорт знает как хорошо! Ты понимаешь меня, Лиза?»
Лиза и сама много раз об этом думала, но стыдилась открыть Терентьеву свои мысли. Она завидовала соседке Татьяне, у которой рос маленький синеглазый сын Вовка. Когда Татьяне было особенно тоскливо без Ильи, она находила утешение, лаская Вовку. Лиза смотрела, как Татьяна гладит Вовкины мягкие волосы, целует его круглые глаза, — они такие же синие, как у Ильи, — и всякий раз ощущала пустоту и ей даже становилось страшно. На войне всякое может случиться, война может унести навсегда и Илью, и Терентьева… Но у Татьяны — Вовка, а у Лизы — только письма.
И влюбленная пара, переписываясь, стала мечтать о маленьком ясноглазом существе с пухлыми ручонками и ножонками. Это существо уже жило в их письмах, ему посвящались целые страницы. Писем накопилось множество, хранить их и возить по дорогам войны было трудно, но Терентьев всюду их таскал с собой и в минуты отдыха перечитывал. Какие это были ласковые отроки. «Ни одна девушка в мире, конечно, не умеет писать таких писем» — думал он.
Вся батарея знала о любви Терентьева и Лизы и всем хотелось, чтобы непременно состоялась их свадьба и чтобы Лиза родила Терентьеву сына. Батарейцы даже имена придумывали будущему наследнику друга. Только наводчик Пузыня, опытный в сердечных делах человек, недоверчиво относился и Лизе, как, впрочем, и ко всем женщинам на свете. Прищурив глаз, он долго разглядывал Лизины фотографии и наконец заявил:
— Не верю я твоей красотке… Лжа у ней в глазу… Ишь, как у нее глазок подмигивает… Кошачья порода!
Оскорбленный Терентьев чуть было не набросился с кулаками на Пузыню. Друзья успокоили:
— Брось, Максим! Что ты, Пузыню не знаешь? У кого что болит, тот о том и говорит. Ведь от него две жены сбежали.
— От такого сбежишь, — добродушно смеялись артиллеристы.
— Все бабы одного поля ягоды, — не унимался Пузыня, — кошачья порода…
— Уйди лучше! — свирепея крикнул Терентьев.
— Ладно, ладно уйду. Попомните вы после войны Пузыню, — сказал наводчик, ушел к орудию и долго еще там вслух осуждал женскую «породу».
*
Вся батарея провожала Терентьева на побывку в родной город. Много задушевных напутствий было сказано лейтенанту. Терентьев сиял, как молодой месяц, и даже женоненавистник Пузыня, который, прощаясь с ним, загадочно усмехнулся, не мог испортить его настроения.
…Только тот, кто три года безвыездно провел на войне, может до конца понять то удивительное состояние, которое овладело лейтенантом Терентьевым, когда он очутился в пассажирском вагоне. Все кругом было мило Терентьеву — и сердитые проводницы, и заспанные соседи, и каждый чахлый куст за окном.
Лейтенант блаженствовал, лежа на второй полке и прислушиваясь к стуку колес.
— Л-и-з-а, Л-и-з-а, Л-и-з-о-ч-к-а… — волшебно пели колеса. Терентьев зажмурил глаза и увидел самое прекрасное лицо в мире — лицо Лизы, с лучистыми коричневыми глазами, с родимым пятнышком на правой щеке. И ясно представил себе, как затрепещет Лиза, как зарумянится от радости и удивления.
— Товарищ гвардии лейтенант, — пробудил Терентьева от сладкого видения голос старичка-соседа, — ножа не разживусь у вас?
Маленький, как гном, и необыкновенно симпатичный старик сидел на полке, поджав под себя игрушечные ножки, и разложив вокруг хлеб, соль, лук и печеные картофелины.
— Сию минуту, папаша! — весело ответил Терентьев и быстро раскрыл складной нож.
— Да не хотите ли консервов… или сала… замечательное сальце, папаша! — Терентьев открыл чемодан и радушно улыбаясь, стал щедро угощать соседа. А потом рассказал ему о предстоящей встрече с Лизой и даже показал Лизину карточку.
Старик надел на нос очки, долго и внимательно рассматривал фотографию и вздохнул.
— Вы что, папаша? — удивился Терентьев.
— Больно хороша, — сказал он. — Хлопотно с такими-то. Гляди да гляди за ней, а ты человек военный, где тебе углядеть.
И старик рассказал, как в молодости обманула его обрученная с ним дочка мельника.
— Моя не такая, — возразил Терентьев и улыбнулся.
— Дай бог, дай бог, — покачал головой старик.
— А только, — думается мне, — все они из одного теста. Бес в их сидит.
«Пузыня номер два» — решил Терентьев и расхохотался. Вот уж не думал-то он, что в его светлой, чистой Лизе сидит «бес»! Надо непременно рассказать Лизе о Пузыне и о старичке — она от души посмеется.
Разговор, начатый, стариком и лейтенантом, разгорелся в вагоне, словно костер, в который подбросили сухого валежника. До самой темноты спорили о женщинах, рассказывали всякие истории и даже довели до слез молодую пассажирку, лежавшую на боковой полке. Пассажирка эта, сельская девушка, ехала в госпиталь, чтобы навестить раненого жениха, она совершила уже три утомительных пересадки, да пешком прошла семьдесят километров и было ей несказанно обидно слушать несправедливые мужские слова о девичьем легкомыслии.
— Стыдно вам… всех под одну гребенку стрижете, — сказала девушка и в голосе ее задрожали слезы. Слезы эти были приятны Терентьеву и рассеяли беспокойное настроение.
На рассвете лейтенанту под впечатлением слышанного приснилась обидная чепуха. Будто Лиза, под руку с игрушечным старичком, встречает его на вокзале; в руках у нее и у старичка розовые цветы. «Вот хорошо, — говорит Лиза, это мой муж. Пойдемте скорее в загс. Почему ты такой небритый, Максимка? И у тебя даже нет ни одного ордена!»
Терентьев проснулся весь в поту, но тут же стал смеяться над своим глупым сном. В вагоне было уже светло. Посмеиваясь, он оглядел и даже ласково погладил свои два ордена и медаль «За оборону Сталинграда». Потом он с удовольствием провел ладонью по щекам — они были гладкие, в пути он тщательно брился.
