— Выписывают твоего Федю… Последний нынешний денечек матрос с нами. Завтра распрощаетесь. В инвалидный дом уезжает…

От волнения мальчик густо покраснел. Путаясь в длинном халате, он быстро прошел к пустой постели Лаврентьева, сел на табурет и нахохлился. А через минуту няня Глаша ввела слепого матроса.

— Это ты, братишка? — спросил Лаврентьев, криво улыбаясь, обнял мальчика и провел ладонью по его лицу. Слезы брызнули из Петиных глаз и омочили ладонь матроса.

— Вот так история! Плачешь, братишка? — дрогнувшим голосом сказал матрос. — Это никуда не годится. Моряки не плачут…

— Я не плачу, Федя, — жалобно ответил мальчик, впервые называя матроса по имени. — Это далеко… дом, куда ты уезжаешь?

— Далеко.

Они стояли, обнявшись. Два брата. Старший и младший. Вся палата смотрела на них, затаив дыхание. Утирая концами косынки глаза, няня Глаша растроганно сказала:

— Чисто родные!

Сегодня им не мешали. Ни сапер, ни наводчик, никто другой не звали Петю. Но разговор у них не ладился. И новая книжка, которую принес мальчик, так и лежала на тумбочке нераскрытая.

Матрос и Петя должны были много сказать друг другу. Матросу хотелось поблагодарить мальчика, который приходил к нему столько месяцев и бодрой лаской своей помогал восстанавливать утраченные в сраженьях силы. Матросу хотелось сказать, что память о Пете он пронесет через всю свою жизнь и всегда будет считать его своим родным братом, заменившим ему семью, расстрелянную фашистами в маленьком украинском городке. Матросу хотелось еще сказать, чтобы Петя не сомневался в нем — и слепой, живя в глубоком тылу, далеко от фронта, от моря, от флота, он сумеет принести пользу. А Пете, горько затихшему в ногах друга, хотелось сказать матросу еще больше. Петя охотно отдал бы свои глаза такому храброму человеку, как матрос, убивший столько фашистов! Если бы Петя не был так мал, он никогда бы не расстался с матросом, любил бы его, как своего старшего брата, погибшего на войне, и ухаживал бы за ним, отдавал бы ему все самое вкусное и сладкое, что полагается ему в его детском пайке… И еще Пете хотелось сказать, что когда он вырастет, то непременно разыщет этот далекий инвалидный дом, куда уезжает слепой матрос, и привезет матроса к себе и они будут жить вместе до последних дней их жизни.

Но оба они — и Петя и Лаврентьев — были взволнованы и не находили нужных слов. И особенно не находил их матрос, которому было тяжелее, чем Пете.

— Тебе пора, братишка — нежно сказал Лаврентьев, словно пробуждаясь от забытья. — Придешь завтра меня провожать?

— Приду, — угрюмо ответил Петя.

Они пришли все втроем: — Петя, мать и бабушка. За ними, возбужденно размахивая длинными руками, шел главный врач, очень высокий, худощавый профессор, похожий на Дон-Кихота, и круглолицая, улыбающаяся няня Глаша.

Матрос стаял у окна, прислушиваясь к голосам, которые доносились с улицы. Он ждал Петю. Он был уже одет не в больничное, а во все свое — в черные брюки, в синюю форменку с воротником, голубым, как кусочек моря. Как он был прекрасен, слепой матрос! Петя тремя прыжками очутился возле него и охватил за руку. Льняные Петины волосы были взъерошены, а лицо красное, потное, счастливое. Ах, если мог видеть матрос Петино лицо, он бы сразу все понял.

— Скажи, что ты согласен, скажи, что ты согласен! — жарко восклицал Петя, теребя Лаврентьева и кружась возле него, как волчок. — Мы пришли за тобой… Мы тебя усыновляем, понимаешь? Скажи, что ты согласен. Фе-е-дя!.. Мама! Бабушка! Идите скорей…

Матрос выронил рюкзак, который держал в руках, растерянно улыбнулся, поймав Петину руку. Он все еще ничего не понимал.

— Что ты там лопочешь, братишка?.. Что ты, Петруха? Петя, что ты?!

Но к нему уже шли все — и взволнованная Петина мать, и бабушка, маленькая, сухонькая, строгая старушка в коричневом платке, съехавшем с седой головы, и профессор, и няня Глаша.

— Федя!.. Федя, вы будете нам всем, как родной… Федя! Пете вы брат давно, мне будете сыном… старшим сыном. Я на войне его потеряла… Просим к себе вас, Федя… — плача от волнения, повторяла Петина мать.

Профессор, похожий на Дон-Кихота, отвернул в сторону худощавое утомленное лицо и пощипывал остроконечную бородку. Бабушка шагнула к побледневшему матросу, обняла его по-простецки и так же по-простецки приказала, словно матрос Лаврентьев двадцать два года был ее внуком.

— Вот что, Феденька, собирай-ка свой узелок, прощайся с товарищами хорошими, да едем… Щи у меня перекипят, ведь этот озорник-то, — она притворно строго поглядела на захмелевшего от счастья Петю, — ведь этот шалопай-то меня от плиты отодрал. Ну, поехали ребята!

— Раковинку взял? — шептал Петя на ухо Лаврентьеву, который все еще не мог притти в себя. — Теперь она у нас с тобой общая будет!

Так они и вышли вчетвером из палаты: Петя под руку со слепым матросом, мать и бабушка. За ними шел главный врач, похожий на Дон-Кихота и замыкала шествие круглолицая няня Глаша.

— Господи, люди-то какие, люди-то какие советские! — восторженно воскликнула няня Глаша, обращаясь к зачарованной палате.

Мама сидела на низкой скамеечке. Генька на полу. Они укладывали в фанерный ящик посылку для отца: папиросы, шерстяные фуфайки, конфеты… Генька сделал модель самолета и заворачивал ее в вату, чтобы она не сломалась.

Света стояла в кровати и хлопала в ладошки.

— Светка, — сказала мама, — а ты что пошлешь папке, глупышка наша маленькая?

Света ничего не понимала. Она только слышала слово «папа» и повторяла, пуская пузыри:

— Па-па-па-па-па-па…

И тут пришло письмо.

— Отец!.. Отец… погиб! — закричала, бледнея, мама.

Дальше Генька не помнит, что было. Он помнит только страшный крик мамы и плач Светки. Ему бы надо подойти к маме, подбежать к Светке, которая совсем перегнулась через решетку кровати. А он схватил свой самолет и убежал. Ему стало страшно. Он долго бегал по улицам, налетая на прохожих. Потом забежал в какой-то заброшенный сарай и встал там у стенки. Сердце его колотилось, как пойманная в силки птица. Взглянув на свой самолетик, он вдруг все понял.

«Папы больше нет… нет и не будет. Его убили, — пронеслось в голове, — убили… фашисты!»

Он задрожал всем телом.

— Проклятые! Проклятые! — гневно закричал Генька и стал изо всех сил колотить в стенку сарая.

Он колотил долго. Выбившись из сил, опустился на землю. Прижал к себе самолетик и заплакал.

Слезы так и лились ручьями. Он прижал к губам маленький картонный самолет, покрывая его поцелуями, горячо шептал нежные, ласковые слова, которых раньше никогда не слышал от него отец:

— Папка… Папанька миленький… родненький мой… золотой… Папанька, я люблю тебя…

Ему казалось, что он мало, очень мало любил раньше отца. Надо было больше… Надо было, чтобы отец об этом очень хорошо знал. Были случаи, когда он доставлял отцу горькие минуты. Например, он разбил футбольным мячом стекло в школьном окне, и отца вызывали… Потом отцу так хотелось, чтобы Генька хорошо учился, а он ленился.

— Папка… дорогой мой, — шептал Генька, заливаясь горячими слезами.

Слезы принесли облегчение. Генька затих. Теперь надо было что-то предпринять, придумать.

«Тут больше делать нечего… Учиться? Зачем теперь мне учиться?! Надо итти на войну. Не возьмут? Все равно… Бежать! Бежать туда, где убили отца, и отомстить за него или уйти к партизанам… Но где их найти, партизан? Найду! Их много. Пойду лесом, буду итти, итти — и найду. Тут больше делать нечего. Паша! Я отомщу за тебя фашистам. Отомщу!»

Генька вспомнил: сегодня в пять часов сбор пионерского отряда. Он вожатый звена. Сколько сейчас времени? Все равно. Какие сейчас сборы! Пусть собираются без него. А он уйдет, уйдет.

— Он здесь… плачет, — послышался испуганный шопот девочки.