— Леша, он здесь, — тихо сказала другая девочка, — плачет…

Это были Люда и Ася.

— Вы останетесь на улице. Слышите?

— Ну, Леша, ну почему? Леша!

— Потому что потому… Понимать надо. Ему неприятно, если девчонки увидят его слезы.

Председатель совета отряда Леша и лучший друг Геньки, Коля вошли в сарай. — Генька! — позвал Коля.

Генька толкнул Колю плечам, приник лицом к сырому полену.

— Генька, это мы…

— Генька, нас-то тебе стесняться нечего, я тоже плакал, когда у меня помер отец от тифа. Генька, мы все знаем, — волнуясь, сказал Коля и прислонился к голове товарища.

Когда у Генькиной матери прошел первый приступ тяжелого, ошеломившего ее горя, она поднялась с пола, увидела, что Геньки нет, ее охватила тревога за сына. Мысли о сыне вдохнули в нее силы. Она заставила себя подняться, успокоила Светку, одела ее, оделась сама и пошла в школу.

И тогда пионеры, товарищи Геньки, стали его искать по всем закоулкам.

…Генька приподнял голову.

— У меня отец тоже номер… Ты знаешь, — снова робко сказал Коля.

— Твой от тифа, а моего убили фашисты! — задыхаясь от горечи и злобы, воскликнул Генька.

— От тифа обиднее, — сказал Леша. — А это гибель за родину…

— От тифа обиднее, — повторил, как эхо, Коля.

Они оба — Коля и Леша — жалели Геньку и понимали, как ему тяжело. Им хотелось сказать Геньке что-нибудь очень хорошее, чтобы ему было легче, чтобы он почувствовал, как они его любят. Но что сказать, они не звали.

— Генька… мы с тобой, — сказал Леша и тихонько дернул товарища за рукав.

— Мы с тобой… понимаешь… на всю жизнь, — шепнул Коля и головой легонько толкнул горячую голову Геньки.

Эта скупая мальчишеская ласка дошла до осиротевшего Генькиного сердца.

— Ребята, — прошептал он сквозь слезы. — Ребята… Мы отомстим этим гадам!

— Мы отомстим! — воскликнули оба мальчика. — Весь наш отряд!

Генька снова приник лицом к полену.

— Генька, ты слышишь меня? Генька, — горячо зашептал ему на ухо Леша, — все ребята тебя ждут…

— Я уйду на фронт, — сказал Генька, поднимаясь.

— Мы бы все пошли, но не возьмут, — откликнулся Коля.

— Генька, мы бы все пошли, как ты этого не понимаешь! — страстно воскликнул Леша. — Но там мы не нужны. Мы здесь нужны! Генька, ты забыл об отряде? Отряд тебя не может отпустить на фронт. Ты нужен своей матери. Теперь ты из мужчин один дома.

Генька встрепенулся. «Из мужчин один дома. Из мужчин…»

— Как мама? — тихо спросил он.

— Она очень беспокоится за тебя. Девочки пошли к ней. А вообще… ты же понимаешь… ей трудно. Ты должен ее поддержать, Генька. Мы поможем тебе. Ты же крепкий парень. Ты никогда не был киселем!

Они помолчали снова. Генька чувствовал, что от слов товарищей ему становится легче. Да, он крепкий парень. Он никогда не был киселем. Он должен поддержать мать. «Мама!» И вдруг он почувствовал, что слезы снова подступили к горлу.

— Что же делать? — спросил он.

— Во-первых, сейчас надо зайти домой, — сказал Леша деловито, — а потом на сбор отряда.

— Один не пойду, — прошептал Генька.

…Они пришли домой втроем. Мать Гени, Люда и Ася сидели рядышком на широкой тахте, на которой возилась веселая Светка. Мать вздрогнула.

— Мама! — сказал порывисто Генька.

Они боялись взглянуть друг на друга.

Генька вышел на кухню.

— Мама, поди сюда! — позвал он.

Она пришла. Они обнялись. Он почувствовал, как дрожит ее рука. Он выпрямился и крепко, по-мужски сжал ее руку.

— Только ты не плачь… Ты не плачь, мама… назло им… фашистам… Не плачь, — сказал Гена целуя мать, — я с тобой. И больше ни слова, мама… хорошо? Больше ни слава.

— Да, сынок, — прошептала мать.

Сбор пионерского отряда начался ровно в пять часов. Генька сидел, как всегда, рядом с Колей. И все было, как всегда. Но Леша, открывая сбор, сказал сурово:

— Ребята! Погиб на фронте отец нашего товарища Гени, летчик Василий Петрович Михайлов. Прошу встать!

Все встали. Леша и знаменосец Юра опустили красное знамя отряда. Стало так тихо, что слышно было дыхание ребят.

— Сядьте! — сказал Леша. — Теперь я хочу сказать о Генином отце.

Леша говорил просто. Он говорил о том, что Генин отец погиб в боях с фашистами, в боях за родину, за всех советских ребят и за их отряд 5-го класса «В».

— Ребята! — говорил Леша, и глаза его горели суровым огнем. — У многих из нас отцы и братья на фронте. А у меня мать… в полевом госпитале. Ребята! Война… Может быть, такое горе случится еще у кого-нибудь в нашем классе… Но мы ребята, не должны падать духом. Ведь это бой за нашу родину. И мы сегодня поклянемся, что… Генька будет наш брат!

И тогда один за другим стали говорить мальчики и девочки. И все они говорили так хорошо, так тепло о Генином отце, словно это был отец не только Геньки, но и их. И все они говорили о Гене, как о своем брате. И все они проклинали ненавистных фашистов.

Генька сидел, крепко стиснув Колину руку. Сердце его заливала горячая волна любви к своим товарищам, к своему родному пионерскому отряду.

— Леша, дай мне слово, — проговорил он.

— Ребята, — сказал Леша. — Будет говорить Генька.

Генька встал.

— Ребята! Ребята, я клянусь вам…

Он больше ничего не сказал. Но все знали, в чем клянется Генька.

Валя распахнула окно и приготовилась писать письмо мужу. От него уже давно не было вестей. Но она продолжала посылать письма. И каждый раз ей казалось, что она разговаривает с Борисом. Уходило одиночество, забывались горькие минуты. Садишься и пишешь, — нет, не пишешь, а говоришь с ним, слышишь его голос, видишь его глаза, спрашиваешь, рассказываешь. И незаметно для самой себя успокаивается встревоженная душа, согревается озябшее сердце.

Сегодня, после всей этой нелепой истории с Поляновым, хотелось сказать Борису особенно ласковые и значительные слова.

Валя покраснела, перебирая в памяти все, что произошло.

— Какие кружевные тополя! И звезды такие крупные. Видит ли их Борис? Удивительный вечер. Даже странно. Война — и так красивы тополя.

Вот это она и сказала Полянову… Он опять вызвался провожать. Они шли по сонным улицам города, она немного расчувствовалась — уж очень хорошо было вокруг — и сказала ему:

— Вечер-то какой. Война — и такие кружевные тополя…

Он оживился и, заглядывая ей в глаза, многозначительно изрек:

— А вы думаете, Валентина Николаевна, если война, так тополя перестанут быть красивыми?

— Я хочу сказать, — ответила она, — что на тополях немцы вешают людей. Мы с вами в глубоком тылу. А там, далеко, тоже серебрятся на морозе тополя — и на них вешают людей.

Он погас и пробормотал недовольно:

— Опять об этом.

— Да, опять об этом…

Потом шли молча. Упросил посидеть в городском саду. «Вы же совсем не бываете на воздухе». Согласилась. Сидели. Он читал какие-то стихи.

Голос у него прекрасный, волнующий. Невольно заслушалась.

И вот так получилось, что не отняла руку… Это продолжалось две-три секунды. Взял руку в свои ладони, стал гладить. Размякла… Потом сразу спохватилась, вырвала руку, встала, стряхнула с себя истому, окутавшую тело. В сущности это совсем нетрудно было сделать. Что ей Полянов? Она любит Бориса. Она — жена Бориса. Какое право имеет она позволять ласкать ее руку?

Мальвина бы, конечно, фыркнула, услышав это слово «ласкать». Подумаешь, какое преступление — погладил руку. Но вообще ему нечего волочиться за ней, а ей нечего слушать его соловьиные речи. Одним словом, с Поляновым все покончено.

Как это было? Да… Она поднялась со скамьи, сказала, что уходит, что отныне запрещает разговаривать с ней о чем-либо, не имеющем отношения к их работе. Он схватил сильно, почти грубо, по-мужски, за плечи, повернул к себе и быстро заговорил: