Порпортук порылся в своем кошельке и вынул запись. Он пригубил стакан и начал:

– Вот счет от августа 1889 года на триста долларов. Проценты не были уплачены. Вот счет от следующего года на пятьсот долларов; этот счет был включен в другой, написанный два месяца спустя, на тысячу долларов. Затем идет счет…

– Брось все эти счета! – нетерпеливо крикнул Клаки-На. – От них у меня кружится голова и все, что в ней находится. Говори всю сумму! Сколько там всего?

Порпортук справился в своих записях.

– Пятнадцать тысяч девятьсот шестьдесят семь долларов и семьдесят пять центов, – прочитал он с точностью.

– Пусть будет шестнадцать тысяч, пусть будет шестнадцать, – сказал Клаки-На великодушно. – Неровные числа всегда меня путают. А теперь, – для того-то я и послал за тобой, – напиши мне новый счет на шестнадцать тысяч, который я сейчас и подпишу. Я ничего не понимаю в процентах. Ставь сколько хочешь и считай за мной уплату на том свете, когда мы встретимся у костра Великого Отца всех индейцев. Тогда будет уплачено по твоему счету. Это я тебе обещаю. Даю тебе слово Клаки-На.

Порпортук выглядел ошарашенным, а раздавшийся хохот потряс стены.

Клаки-На поднял руки.

– Нет, – крикнул он. – Это не шутка. Я говорю совершенно серьезно. Потому-то я и послал за тобой, Порпортук. Пиши счет.

– Я не веду дел с загробным миром, – медленно ответил Порпортук.

– Разве ты не надеешься встретиться со мною перед лицом Великого Отца? – спросил Клаки-На. Затем он прибавил: – Я там буду наверное.

– Я не веду дел с загробным миром, – кисло повторил Порпортук.

Умирающий поглядел на него с чистосердечным удивлением.

– Я ничего не знаю о том свете, – объяснил Порпортук. – Я делаю дела в этом мире.

Лицо Клаки-На прояснилось.

– Это происходит от холодных ночей, – засмеялся он. Он подумал некоторое время и затем произнес: – Ты должен получить свою плату в этом мире. У меня остался этот дом. Возьми его и сожги счет вот на этой свечке.

– Это старый дом, который не стоит таких денег, – отвечал Порпортук.

– У меня есть еще прииск на Твистэд Сэгмоне.

– Он никогда не стоил того, чтобы его разрабатывать, – был ответ.

– А моя часть в пароходе «Коюкук». Я – в половинной доле.

– Он лежит на дне Юкона.

Клаки-На изумился.

– Верно. Я и забыл. Это случилось прошлой весной во время ледохода.

Он углубился в размышления, и в это время никто не прикасался к стаканам: все ждали, что он скажет.

– В таком случае выходит так, что я должен тебе сумму, которую не могу уплатить… на этом свете.

Порпортук кивнул головой и поглядел на конец стола.

– В таком случае выходит так, что ты слабый делец, Порпортук, – лукаво сказал Клаки-На.

Но Порпортук дерзко ответил:

– Нет, здесь есть еще нетронутое обеспечение.

– Как? – воскликнул Клаки-На. – У меня есть еще имущество? Назови его, и оно твое, а мы квиты.

– Вот оно! – Порпортук указал на Эл-Су.

Клаки-На не понял. Он посмотрел на тот конец стола, протер глаза и посмотрел снова.

– Твоя дочь, Эл-Су. Ее я возьму – и квиты. Я сожгу все эти записи вот на этой свечке.

Широкая грудь Клаки-На заходила вверх и вниз.

– Ха-ха! Вот так штука, хо-хо-хо! – гомерически захохотал он. – Это ты-то, с твоей холодной постелью и дочерьми, которые годятся в матери Эл-Су! Ха-ха-ха!

Он стал кашлять и задыхаться, и рабы хлопали его по спине.

– Ха-ха-ха! – начал он снова и захлебнулся в новом пароксизме смеха.

Порпортук терпеливо подождал, прихлебывая из своего стакана и изучая двойной ряд лиц за столом.

– Это не шутка, – сказал он наконец. – Я говорил серьезно.

Клаки-На протрезвился и поглядел на него, затем потянулся за стаканом, но не смог его взять. Раб подал ему стакан, и он швырнул его вместе с содержимым в лицо Порпортука.

– Вышвырните его вон! – загремел Клаки-На, обращаясь к сотрапезникам, напряженно выжидавшим, как стая собак на своре. – И выкатайте его в снегу!

Когда обезумевшая ватага пронеслась мимо него на улицу, он подал знак рабам, и четверо трясущихся стариков подняли его на ноги навстречу возвращавшимся кутилам. Он стоял во весь рост и предложил им тост за короткую ночь, в которую тепло спится.

Не потребовалось много времени, чтобы определить имущественное положение Клаки-На. Эл-Су пригласила на помощь Томми, маленького англичанина, чиновника торгового пункта. Не было ничего, кроме долгов, неоплаченных счетов, заложенного имущества и имущества не заложенного, но ничего не стоящего. Держателем заемных писем и залогов являлся Порпортук. Томми неоднократно называл его разбойником, когда проверял процентные начисления.

– Разве это не долг, Томми? – спросила Эл-Су.

– Это грабеж! – отвечал Томми.

– Все равно это долг, – настаивала она.

Прошли зима и ранняя весна, а претензии Порпортука все еще оставались неоплаченными. Он часто виделся с Эл-Су и напоследок указал ей, как уже указывал ее отцу, тот способ, каким долг может быть погашен. К тому же он приводил с собой старых шаманов, которые расписывали ей вечные муки, угрожавшие ее отцу, если долг не будет заплачен. Однажды, после одного из таких убеждений, Эл-Су сделала Порпортуку окончательное заявление.

– Я скажу тебе две вещи, – проговорила она. – Во-первых, я не буду твоей женой. Запомни это. А во‐вторых, тебе будут уплачены до последнего цента все шестнадцать тысяч.

– Пятнадцать тысяч девятьсот шестьдесят семь долларов семьдесят пять центов, – поправил Порпортук.

– Мой отец сказал – шестнадцать тысяч, – был ответ. – Тебе будет заплачено.

– Каким образом?

– Я еще не знаю, но я найду способ. Теперь иди и не надоедай мне больше. Иначе… – она запнулась, – иначе я велю снова вывалять тебя в снегу, как только выпадет первый снег.

Это было еще ранней весной, а немного погодя Эл-Су изумила всю округу. Пронесся слух вверх и вниз по Юкону, от Чилкута до дельты, от стоянки к стоянке, до самых дальних бивуаков, что в июне, когда пойдет лосось, Эл-Су, дочь Клаки-На, будет продавать себя с публичного аукциона, чтобы уплатить долг Порпортуку. Тщетны были все усилия разубедить ее. Миссионер от Св. Георгия спорил с нею, но она возразила:

– Только долги по отношению к Богу уплачиваются на том свете. Долги человеческие принадлежат этому миру, и в этом мире их надо платить.

Акун спорил с нею; но она возразила:

– Я люблю тебя, Акун; но честь выше, чем любовь; а кто я, чтобы позорить своего отца?

Сестра Альберта приехала от Св. Креста на первом же пароходе, но ничего не добилась.

– Мой отец бродит по пустому и нескончаемому лесу, – говорила Эл-Су, – и не перестанет бродить, рыдая вместе с осужденными душами, пока долг не будет заплачен. Только и только тогда сумеет он войти в дом Великого Отца.

– И ты веришь в это? – спросила сестра Альберта.

– Не знаю, – отвечала Эл-Су. – Но такова была вера моего отца.

Сестра Альберта недоверчиво пожала плечами.

– Кто знает? Может быть, все то, во что мы верим, существует на деле, – продолжала Эл-Су. – Почему бы и нет? Тот свет для вас будет с небом и с арфами… потому что вы верили в небо и арфы; для моего отца тот свет будет большим домом, где он всегда будет сидеть за столом и пировать вместе с Богом.

– А ты? – спросила сестра Альберта. – Каков твой загробный мир?

Эл-Су запнулась только на мгновение.

– Я хотела бы понемногу и того и другого, – сказала она. – Мне приятно было бы видеть и ваше лицо, и лицо моего отца.

Время аукциона наступало. Станция Танана в это время была густо населена. Племена, по обычаю, собирались там, чтобы ожидать, когда лосось двинется, и проводили время в пляске, играх, торговле и сплетнях. Кроме того, тут, как всегда, было немало белых авантюристов, торговцев, золотоискателей и вдобавок большое количество белых, приехавших из любопытства поглазеть на необычное зрелище.

Весна запоздала, и лососи не шли. Эта отсрочка только разожгла интерес. Затем, в самый день аукциона, положение стало напряженным из-за Акуна. Он встал и сделал публичное и торжественное заявление, что всякий, кто купит Эл-Су, немедленно погибнет. Он потряс своим винчестером, чтобы показать, какой смертью этот смельчак погибнет. Эл-Су очень рассердилась на это; но он не захотел с ней разговаривать и отправился на пункт, чтобы запастись свежими боевыми припасами.