И вот, пролежав несколько недель в ужасных мучениях, Дэйв Уолш скончался.

Индеец не знал, что ему делать с трупом. При обыкновенных условиях он зарыл бы его – и дело с концом. Но он знал, что Дэйв Уолш – большой человек, стоящий много денег, важный белый человек. Он также видел, как тела важных белых возили в повозке по всей стране, точно они представляли собой какую-нибудь ценность. Поэтому он решил отвезти тело Дэйва на Сороковую Милю, где у Дэйва была штаб-квартира. Вы знаете, как в той стране образуется лед под корнями травы. Так вот, индеец зарыл Дэйва под пластом земли в фут толщиною – короче говоря, положил его в лед. Дэйв мог пролежать там тысячу лет – и все же остаться прежним Дэйвом. Это все равно что холодильник, понимаете. Затем индеец приносит из барака на озеро Неожиданностей большую пилу и мастерит доски для ящика. Потом в ожидании оттепели он идет на охоту и добывает около десяти тысяч фунтов оленины. Мясо он тоже кладет в лед. Настала оттепель. Тили вскрывается.

Тогда индеец строит плот, грузит на него мясо, большой ящик с Дэйвом и свору собак и все это везет вниз по Тили.

Плот застрял в древесном заторе и простоял два дня. Была палящая жара, и господин индеец едва не лишился своей оленины. Поэтому, прибыв в Тили-портэдж, он рассчитал, что пароход пойдет быстрее, чем его плот. Он перенес свой груз… и вот мы с вами на нижней палубе «Золотой ракеты»: Золотой Луч собирается венчаться, а Дэйв Уолш в своем большом ящике заслоняет ее от солнца. Да! Тут было еще нечто, о чем я совсем позабыл. Неудивительно, что мне показалась знакомой собака, севшая на пароход в Тили-портэдже. Это был Пилат, вожак Дэйва Уолша, его любимец, тоже свирепый боец. Он лежал около ящика.

Золотой Луч заметила меня, подозвала к себе и познакомила меня с графом. Она была прекрасна. Я был так же безумно влюблен в нее, как и прежде. Она улыбнулась мне в глаза и сказала, что я должен расписаться в качестве одного из свидетелей. Отказать ей не было возможности. Она была ребенком – жестоким, как бывают жестоки только дети. Кроме того, она сообщила мне, что у нее имеются единственные в Доусоне две бутылки шампанского, вернее, бывшие вчера в Доусоне. И раньше, чем я мог что-либо сообразить, я был принужден выпить за здоровье ее и графа. Все столпились вокруг. Капитан парохода очень набивался в нашу компанию: я полагаю, он хотел добраться до вина. Это была веселая свадьба. На верхней палубе собрались госпитальные больные – все одной ногой в гробу – и смотрели. Индейцы тоже влезли в круг, рослые молодцы со своими ребятишками и «сквау»; не говоря уже о двадцати пяти ворчащих волкодавах. Миссионер поставил перед собой брачную пару и приступил к обряду. В этот момент на самой вершине груза началась собачья ссора – между Пилатом, лежавшим подле большого ящика, и белошерстным чудовищем, принадлежавшим одному из индейцев. Ссора вовсе не была шумной. Псы только ворчали друг на друга издали, тявкая один на другого через большие промежутки; знаете, как будто переругиваясь: «Не посмеешь!» – «Нет посмею!» Шум был несносен, но все же можно было слышать голос миссионера.

Было нелегко добраться до обеих собак, разве только с другой стороны кучи. Но на той стороне, видите ли, никого не было, так как все следили за церемонией. Даже и тогда все сошло бы благополучно, если бы капитан не запустил в собак дубиной. Это-то и испортило все дело. Заметьте – если бы капитан не бросил этой дубины, ничего бы не произошло.

Миссионер как раз дошел до того места, где говорится: «В болезни и здравии» и «до тех пор, пока смерть нас не разлучит». И как раз в этот момент капитан бросил палку. Она попала в Пилата, и в этот самый момент белая скотина бросилась на него. Причиной была палка. Тела собак ударились о ящик, и он начал медленно скользить вниз с кучи багажа. Нижним концом вперед. Это был большой продолговатый ящик, и он скользил медленно, пока не стал вертикально, и тогда стремительно понесся вниз. Зрители с этой стороны круга едва-едва успели отскочить. Золотой Луч и граф, на той стороне круга, стояли лицом прямо к ящику; я и миссионер – спиной. Ящик упал, по-видимому, с высоты десяти футов и ударился о палубу узким концом.

Теперь вспомните, что никто из нас не знал о смерти Дэйва Уолша. Мы думали, что он едет на «Глендейле» по направлению к Доусону. Миссионер отскочил в сторону, так что Золотой Луч оказалась прямо против ящика, когда тот грохнулся. Все произошло как на сцене. И нарочно нельзя было лучше выдумать. Он ударился концом, нижним концом, и вся крышка ящика отлетела. И из него выпал Дэйв Уолш, наполовину завернутый в одеяло, а его желтые кудри развевались и ярко сверкали на солнце. Стоя на ногах, он кинулся прямо к Золотому Лучу. Она не знала, что он умер, но ошибиться было невозможно – ведь он два дня простоял на древесном заторе; ясно было, что он встал прямо из гроба, чтобы потребовать ее себе. Возможно, что она так и подумала. Как бы то ни было – она застыла, словно оцепенела, и не могла пошевелиться. Она как будто увяла и глядела на Дэйва Уолша, пришедшего за ней. И он взял ее. Казалось, точно он простер к ней руки; но, так или иначе, они вместе упали на палубу. Мы должны были оттащить труп Дэйва Уолша, чтобы добраться до нее. Она упала в обморок, но было бы лучше, если бы она никогда от этого обморока не очнулась. Ибо, придя в себя, она начала кричать, как кричат сумасшедшие. Она кричала часами, пока не выбивалась из сил.

О да, она выздоровела. Вы видели ее вчера и знаете, насколько она выздоровела. Она, правда, не буйная, но живет во мраке. Она думает, что поджидает Дэйва Уолша, и действительно ждет его в бараке, который он для нее выстроил. Теперь она уже не изменяет ему. Вот уже девять лет, как она хранит верность Дэйву Уолшу, и, по-видимому, будет верна ему до гроба…

Лон Мак-Фейн отвернул край одеяла и приготовился залезть под него.

– Мы каждый год доставляем ей провиант и вообще не выпускаем ее из виду, – прибавил он. – Однако вчера ночью она впервые меня узнала.

– Кто это «мы»? – спросил я.

– О, – был ответ, – граф, старый Виктор Шове и я. Знаете, мне кажется, что граф единственный, кто действительно огорчен этим. Дэйв Уолш никогда не знал, что она ему изменила. А она не страдает. Ее безумие милостиво к ней.

Я молча пролежал минуту под одеялом.

– А граф все еще здесь, в стране? – спросил я. Ответа не было. Я услышал мерное дыхание и понял, что Мак-Фейн уснул.

– Суд постановил, чтобы вы очистили лагерь… обычным способом, сэр, обычным способом…

Судья Маркус О’Брайен был рассеян, и Муклук Чарли толкнул его под ребра.

Маркус О’Брайен прочистил горло и продолжал:

– Принимая во внимание тяжесть преступления, сэр, а также смягчающие обстоятельства, суд постановил выдать вам продовольствия на три дня. Этого, полагаю, будет довольно.

Джек из Аризоны бросил мрачный взгляд на Юкон. Это был набухший поток шоколадного цвета, в милю шириной и Бог знает какой глубины. Берег, на котором он стоял, обычно возвышался футов на двенадцать над уровнем воды; но теперь река бурлила у самого края, каждое мгновение отхватывая по кусочку береговой полосы. Эти кусочки попадали в разверстые пасти целой армии коричневых бурлящих волн и исчезали в них. Еще несколько дюймов, и Ред Кау будет затоплен.

– Этого мало, – сказал Джек из Аризоны с горечью. – На три дня – этого слишком мало.

– Такой же случай был с Манчестером, – с важностью возразил Маркус О’Брайен. – Он не получил никакого провианта.

– И его останки были найдены, наполовину обглоданные собаками, – был ответ Джека из Аризоны. – К тому же он ничем не был вызван на убийство. Джо Диве ничего не сделал, даже не пикнул. Только потому, что желудок у Манчестера был не в порядке, он набросился на того и укокошил. Вы поступаете со мной не по чести, О’Брайен. Я говорю вам это напрямик. Дайте мне провианта на неделю, и я берусь выиграть игру. С трехдневным пайком я погибну.