Гендерсон встревожился, стал шарить у себя по карманам и нашел купчую на это самое «Эльдорадо».

Через десять минут Хэтчину Билл и Кинк Митчелл уже были разбужены и подняты со своих постелей: швед Гендерсон старался втиснуть им в руки скомканный полулист бумаги.

– Я думаю, что возьму от вас обратно деньги, – бормотал он, – я думаю, что вы возвратите мне их!

У него сжималось горло, и глаза были полны слез. А когда он стал перед ними на колени и стал умолять их, то слезы потекли у него по щекам. Но Биллу и Кинку было не до смеха. Для этого у них не хватило бы жестокости.

– Первый раз в жизни вижу, – сказал Билл, – что человек плачет из-за такой ерунды, как сделка на заявку. Позвольте вам заметить, что это меня крайне удивляет!

– Совершенно верно! – подтвердил и Кинк Митчелл. – Разве вы не знали, что покупали? Где же были у вас глаза?

Их удивление было совершенно искренне. Они ни за что на свете не смогли бы представить себя ползающими на коленях и плачущими по поводу какой-то сделки, а потому не могли понять этого и во всяком другом.

– Бедный, наивный чечако!.. – покачал головою Хэтчину Билл, глядя вслед удрученному горем шведу, когда тот вышел из кафе и медленно шел по дороге.

– А ведь здесь все-таки не Золотое Дно! – весело воскликнул Кинк Митчелл.

И еще день не успел склониться к вечеру, как они, накупив по высоким ценам на полученные от Анса Гендерсона деньги муки и сала, уже пересекали водораздел, направляясь к ручьям между Клондайком и Индейской рекой.

Через три месяца, среди ужасной снежной вьюги, они по тому же водоразделу возвратились и стали спускаться по дороге к «Эльдорадо № 24». Они попали сюда совершенно случайно, не думая разыскивать свою бывшую заявку. Да ее и не было видно сквозь крутившиеся снежные вихри, пока наконец они не вступили в ее пределы. А потом, когда метель немного поутихла, они увидели кучу гравия, над которой возвышался ворот. Его вертел какой-то человек. Они увидели, как он вытянул при них из ямы ведро песку и опрокинул его у края кучи. Они также заметили и другого человека, страшно знакомого, который наполнял таз песком, только что выкопанным. У человека этого были громадные руки и волосы светло-желтого цвета. Но не успели они подойти к нему, как он повернулся к ним спиною и быстро вошел в хижину. Он был без шапки, и его поспешность они объяснили тем, что снег падал ему прямо на голову и за воротник. Билл и Кинк побежали за ним и столкнулись с ним уже в хижине, где он стоял на коленях около печки и, наклонившись над бочкой, промывал в тазу песок.

Он был слишком погружен в свое занятие, чтобы заметить, что кто-то вошел в хижину. Они остановились позади него и стали заглядывать через плечо. Он ловко придал воде в тазу вращательное движение, раз или два остановившись при этом для того, чтобы пальцами выбрать из таза самые большие частицы песку. Вода была мутная, и разобрать в ней что-нибудь было трудно. Но вдруг он поднял таз и с размаху выплеснул из него воду. На дне осталась желтая масса, похожая на коровье масло.

Хэтчину Билл от волнения проглотил слюну. Ему никогда и не снилось такое богатство, какое было на дне таза.

– Вот так остаток! – прохрипел он. – А как вы думаете, дружище, на какую сумму здесь будет золота?

Гендерсон даже не посмотрел на него и ответил:

– Я думаю, что здесь будет унций пятьдесят…

– Значит, вы теперь безумно богатый человек?

Анс Гендерсон все еще не поднимал головы, погруженный в прополаскивание последних частиц песку, и небрежно ответил:

– Да, я думаю, что добыл уже золота тысяч на пятьсот долларов.

– Да, Билл, вот тебе и не может быть… – повторил Кинк Митчелл.

Оба тихонько вышли из хижины и затворили за собой дверь.

Дэвид Расмунсен отличался настойчивостью и, подобно многим великим людям, был человеком одной идеи. Поэтому когда по всему свету раззвонили о находке золота на Севере, он решил заработать там кое-что на продаже яиц и всю свою энергию употребил на выполнение этого предприятия. Он все высчитал до последней мелочи, и предприятие сулило ему большие доходы. В Доусоне яйца продавались по пяти долларов за дюжину, и это было достаточной предпосылкой для того, чтобы начать дело. Отсюда неопровержимо вытекало, что только за одну тысячу дюжин яиц в этом царстве золота можно было получить пять тысяч долларов.

С другой стороны, надо было принять в расчет и издержки, и он добросовестно вычислил их, так как был человеком осторожным, практически-прозорливым, со здравым умом и трезвым духом, никогда не согревавшимся фантазией. Считая по пятнадцати центов за дюжину на месте, сумма на покупку всех яиц будет составлять сто пятьдесят долларов – просто пустяк в сравнении с тем колоссальным барышом, который можно получить при продаже. И если предположить даже с самым невероятным преувеличением, что перевозка этих яиц и самого себя потребует восьмисот пятидесяти долларов, то все-таки останется чистого дохода четыре тысячи. Когда будет продано последнее яйцо, мешок Дэвида Расмунсена наполнится золотым песком.

– Вот видишь, Альма, – высчитывал он перед своей женой, а в это время вся столовая была завалена чуть не до потолка картами, официальными путеводителями и спутниками по Аляске, – видишь, настоящие расходы начнутся только с Дайэ. В первом классе проезд туда стоит пятьдесят долларов. Теперь: от Дайэ до озера Линдерман носильщики-индейцы возьмут за кладь по двенадцати центов за фунт, это составит двенадцать долларов за сотню или сто двадцать за тысячу. Предположим, я повезу полторы тысячи фунтов; за них возьмут с меня сто восемьдесят долларов – ну, пусть будет двести! Я уже говорил с одним приезжим из Клондайка, и он сообщил мне, что там можно купить лодку для перевозки яиц за триста долларов. Он же говорил мне, что я смогу захватить двух пассажиров и взять с каждого за переезд по полутораста долларов, что вполне окупит расход на покупку лодки. К тому же эти пассажиры помогут мне в пути править лодкой. Затем… впрочем, все. Выгружать на берег буду в Доусоне. А ну-ка, сколько теперь всего вышло?

– Пятьдесят долларов от Сан-Франциско до Дайэ, двести от Дайэ до озера Линдерман, пассажиры оплатят лодку, итого двести пятьдесят долларов, – ответила жена.

– Добавь сюда еще сотню на костюм и дорожные расходы, – весело продолжал он. – Остается пятьсот на непредвиденные расходы. А какие же могут быть непредвиденные расходы?

Альма пожала плечами и подняла брови. Если эта громадная Северная страна способна поглотить ее мужа с тысячью дюжин яиц, то, конечно, соответственно должны быть и непредвиденные расходы. Она подумала об этом, но не сказала ничего. Она слишком хорошо знала Дэвида Расмунсена, чтобы осмелиться возражать.

– Принимая в соображение всякие задержки в пути, удвоим время! Итого, значит, понадобится два месяца. Ты только подумай об этом, Альма! Четыре тысячи в два месяца! А тут работаешь, не разгибая спины, за какие-нибудь сто долларов в месяц! Да-с, тогда мы развернемся, в каждой комнате у нас будет гореть газ, мы оденемся, доходы с нашего дома будут окупать все налоги, страховку и воду, кое-что останется еще и на удовольствия. И кто знает, быть может, это для меня случай выдвинуться и стать миллионером! Ну, скажи, Альма, тебе не кажется, что я человек все-таки очень умеренный в своих желаниях?

И Альма не смела думать иначе. Ведь ее родственник, хотя, правда, отдаленный, которого все считали легкомысленным и ни к чему не способным и держали в черном теле, вдруг возвратился из этой волшебной Северной страны, привезя с собой золотого песка на сто тысяч долларов, не говоря уже о том, что оказался собственником половины тех приисков, на которых этот песок был добыт.

Поставщик Дэвида Расмунсена был немало удивлен, когда застал его у себя в лавке взвешивавшим яйца на весах, стоявших на прилавке, да и сам Расмунсен удивился не менее его, когда узнал, что дюжина яиц весит полтора фунта, – следовательно, во всей тысяче дюжин яиц будет тринадцать центнеров весу! Ого-го! Куда же теперь девать одежду, постельные принадлежности, посуду, не говоря уже о съестных припасах, которыми, весьма возможно, придется запасаться по пути? Все его расчеты, таким образом, оказывались неверными, и он собрался было приняться за новые вычисления, как вдруг его осенила блестящая идея: взвесить яйца помельче.