Харрингтон решил не терять ни секунды, и едва только к его саням вплотную подали свежую смену, он с резким криком прыгнул на новые сани и, не переставая ни на секунду кричать и щелкать бичом, помчался дальше. Точно так же поступил со своей сменой Луи Савуа. В то же время оставленные обоими соперниками собаки были на пути других соревнующихся и усиливали шум и замешательство. Впереди всех несся Харрингтон, на долю которого выпала честь расчищать путь. За ним, не отставая, мчался Савуа.

Между тем мороз крепчал и дошел до 60 градусов ниже нуля. Опасно и невозможно было оставаться без движения. Зная это, Харрингтон и Савуа время от времени соскакивали с саней и с бичами в руках бежали сзади собак, до тех самых пор, пока не согревались, после чего снова садились в сани.

Таким образом, то на санях, то бегом они миновали вторую и третью смену. Остальные золотоискатели растянулись позади них миль на пять. Многие из них еще пытались обогнать гонщиков из Сороковой Мили, но все их попытки были тщетны.

На третьей смене, на 25-й миле от Сороковой Мили, вплотную к саням Харрингтона подъехал Лон Мак-Фэн. Увидя впереди запряжки Волчьего Клыка, Джэк Харрингтон поверил в свою окончательную победу. Он знал, что с такой запряжкой он не пропадет. Нет такой запряжки на свете, которая могла бы обогнать его теперь! И Луи Савуа увидел Волчьего Клыка и, увидев его, понял, что его дело проиграно. Тогда он стал проклинать самого себя, а вместе с тем коварную женщину, Джой Молино.

В то же время он не забывал дела. Впереди него, разбрасывая во все стороны снежную искристую пыль, мчался Джэк Харрингтон, и Савуа решил не отставать от него и бороться за свое счастье до последнего момента. Уже рассеивались тени, и стало светлее на юго-востоке. А соперники все мчались и мчались и не переставали изумляться тому, что сделала женщина, Джой Молино.

Сороковая Миля встала чуть свет, сбросила с себя теплые постельные меха и высыпала на дорогу, откуда можно было видеть Юкон на протяжении нескольких миль – до ближайшего изгиба. Несколько в стороне от всех стояла Джой Молино, и пространство между нею и блестящей колеей дороги было совершенно свободно. Люди сидели вокруг горящих костров и заключали последние пари, ставя золотой песок и табак. Больше всего пари было за Волчьего Клыка.

– Едут! – завизжал мальчик-туземец, забравшийся на сосну.

На груди Юкона, у самого изгиба, на белом снегу показалось черное пятно. Тотчас же показалось и второе пятно. По мере того как эти пятна росли, на значительном расстоянии стали обозначаться и другие пятна. Мало-помалу можно было разглядеть очертания саней, собак, а затем и людей, лежавших на санях.

– Волчий Клык идет первым, – шепнул полицейский агент, повернувшись к Джой. Та только улыбнулась.

– Десять против одного за Харрингтона, – крикнул один из золотых королей и достал из кармана мешок с золотым песком.

– Всего только? – спросила Джой.

Полицейский агент неодобрительно покачал головой.

– У вас есть при себе хоть сколько-нибудь золотого песка? – спросила Джой, обращаясь к агенту.

Тот показал ей свой мешок с золотом.

– На пару сотен наберется? Ладно! Я принимаю пари.

Она продолжала загадочно улыбаться. Полицейский чиновник глядел не отрываясь на дорогу и что-то соображал.

Харрингтон и Савуа все еще стояли на коленях и немилосердно хлестали собак; впереди по-прежнему шел Харрингтон.

– Десять против одного за Харрингтона! – снова закричал богач, вызывающе размахивая туго набитым мешочком.

– Принимаю пари! – заявила Джой.

Чиновник повиновался и пожал плечами, словно желая сказать, что допускает это исключительно ради такой женщины, как Джой.

Уже прекратились пари, и наступила почти могильная тишина.

Словно судно на море, словно судно под жестоким ветром, качаясь и ныряя, мчались сани. Несмотря на то что морда передовой собаки все еще касалась задка саней Харрингтона, Луи Савуа имел очень мрачный вид.

А Джэк Харрингтон не разжимал губ и не смотрел ни вправо, ни влево. Его запряжка шла по-прежнему твердо и ритмично, а Волчий Клык, растянувшись во всю длину, опустив голову почти до земли и изредка слабо подвывая, великолепно вел собак.

Все затаили дыхание. По-прежнему царила мертвая тишина, время от времени нарушаемая скрипом полозьев и свистом бичей.

Вдруг воздух рассек зычный призыв Джой Молино:

– Эй, Волчий Клык, Волчий Клык!

Волчий Клык, услышав призыв, тотчас же свернул с дороги и направился в сторону своей госпожи. За ним покорно последовала вся запряжка, сани на одно мгновение перегнулись, и Джэк Харрингтон, как стрела, вылетел на снег. Едва только Савуа мелькнул мимо него, Харрингтон вскочил на ноги и стал с отчаянием следить за тем, как его соперник несется вдоль речки.

– Да, он ловко правит собаками! – сказала Джой Молино, обращаясь к чиновнику. – Я не сомневаюсь, что он придет первым.

По двум причинам Малыш из Монтаны снял свою форму и мексиканские шпоры и отряс с ног своих пыль холмов Идахо. Во-первых, натиск крепкой, трезвой и серьезной цивилизации совершенно разрушил примитивные статуты жизни западных скотоводов, а новое, утонченное общество поглядело весьма и весьма недружелюбно на Малыша и ему подобных. Во-вторых, наступил один из тех циклопических моментов, когда вся раса поднялась и отодвинула свои границы на несколько тысяч миль назад. Таким образом, не имея даже этого в виду, достигшее полной зрелости общество дало простор подрастающему поколению. Правду сказать, новая территория в значительной части своей была совершенно бесплодна, но все же несколько сот тысяч квадратных миль полярной земли явились райским откровением для всех тех, кто до сих пор задыхался у себя на родине.

К числу этих людей принадлежал Малыш из Монтаны. Отправившись на морской берег с поспешностью, которую могла вызвать только погоня за ним нескольких шерифов, он удачно сел на пароход, вышедший из Пюджет-Саунда, и с грехом пополам перенес в третьем классе морскую болезнь и морское питание. Он высадился в Дайэ в один из ранних весенних дней и ступил на берег желтый и истощенный, но с самоуверенным и энергичным выражением лица. Ознакомившись с ценами на собак, съестные припасы и снаряжение, а также узнав про пошлины, установленные двумя конкурирующими правительствами, он очень скоро понял, что это местечко ни в коем случае не может почитаться Меккой для бедного человека.

Вот почему, не откладывая дела в долгий ящик, он живо принялся за жатву в том месте, где он не сеял. Между берегом и холмами скопилось несколько тысяч нервных пилигримов, и вот за этих-то пилигримов и взялся наш Малыш. Первым делом он открыл фаро в деревянном игорном доме, но ряд неприятностей вынудил его бросить это дело и отправиться дальше. Тут он занялся продажей подковных гвоздей, которых продавал четыре штуки на доллар до тех пор, пока неожиданный «десант»[57] ста бочек с такими же гвоздями не прервал этой выгодной торговли и не заставил Малыша продать остаток ниже своей цены.

Вскоре после того он поселился в Шип-Кэмп, организовал артель профессиональных грузчиков и сразу, в первый же день, поднял фрахт на десять центов на фунт.

В благодарность за это грузчики весьма благосклонно относились к его фаро и сквозь пальцы смотрели на некоторые его неблаговидные приемы, благодаря которым значительная часть их заработка переходила в его руки. Но его коммерческие повадки были слишком грязны для того, чтобы их долго терпеть, вот почему грузчики однажды ночью напали на него, сожгли его хижину, разделили банк и отправили его подальше с пустыми карманами.

Незадачливость почти никогда не оставляла его. Он вошел кое с кем в соглашение насчет того, чтобы переправлять через границу виски, причем заранее знал, что ему придется пользоваться для этого самыми подозрительными средствами, но по дороге он растерял своих проводников-индейцев, и уже первая партия виски была конфискована конной полицией. Еще много других крайне неудачных попыток так обозлили его, что в продолжение двадцати страшных часов он терроризировал население Озера Беннет, куда прибыл после сделки с виски. Конец его художествам на Озере Беннет положила компания золотоискателей, которая приказала ему как можно скорее убраться отсюда подальше. Вообще говоря, Малыш всю жизнь относился с большим уважением к подобным приказам и на сей раз так спешно оставил поселок, что «случайно» оказался на санях с чужой запряжкой.