– Да, в том только случае, если кто-нибудь уже не обратил внимания на нашу надпись, – возразил Билл, хотя ему очень понравилась перспектива обмена заявки на мешок муки.
– Она еще в наших руках, – продолжал убеждать его Кинк. – Она имеет двадцать четвертый номер, и дощечка еще на месте. Новые пришельцы приняли дело всерьез и стали расставлять вехи дальше нашего участка. Вся местность покрылась столбами до самого водораздела. Я как раз толковал с одним парнем, который только сейчас пришел оттуда и еле стоит на ногах.
Тут-то они в первый раз и услыхали медленный и спотыкающийся на каждом слове говор Анса Гендерсона.
– Мне здесь нравится… – говорил он буфетчику. – Пожалуй, и я поищу здесь для себя заявку.
Компаньоны перемигнулись, и не прошло и нескольких минут, как удивленный и в то же время полный благодарности швед пил виски с этими двумя суровыми незнакомцами. Но их усилия подпоить его не привели ни к чему: голова у него оказалась крепкой. Мешочек с золотым песком то и дело путешествовал от их столика к весам, причем Митчелл всякий раз с ужасом смотрел на то, как уменьшалось его содержимое, а Анс Гендерсон все еще сидел трезвый и не сдавался. В его бледно-голубых глазах, как в озаренном летним солнцем море, плавали и сияли неумиравшие мечты, но все эти переливы объяснялись только тем, что он с упоением слушал рассказы о золоте и удивительных удачах, а вовсе не тем, что глотал виски, которое необыкновенно легко проскальзывало сквозь его горло.
Компаньоны были в отчаянии, хотя и старались показать, будто они очень веселы и довольны.
– Вы со мной, дружище, не считайтесь, – вдохновенно обратился Хэтчину Билл к Ансу Гендерсону, кладя руку ему на плечо. – Пейте еще! Мы сейчас здесь справляем день рождения Кинка. Это… мой компаньон Кинк, Кинк Митчелл. А как ваше имя?
Узнав имя, он громко шлепнул Кинка ладонью по спине, а Кинк неловко притворился, что он-то именно и составляет сегодня гвоздь этого торжества. Анс Гендерсон был польщен, что его пригласили на праздник, и со своей стороны предложил им угощение. Он угощал первый и последний раз в жизни и разошелся до неслыханной щедрости. За выпивку он заплатил из довольно увесистого мешка.
«А в этом мешке, пожалуй, будут и все восемьсот долларов», – подумал Кинк, зорко поглядев на мешок.
Приняв это во внимание, он воспользовался первым же представившимся случаем, чтобы поговорить конфиденциально с содержателем буфета и продавцом плохого виски Бидуэллом.
– Вот что, Бидуэлл, – обратился он к нему тем фамильярным тоном, каким обыкновенно разговаривают между собою бывалые люди. – Отвесь в мой мешок на денек-другой долларов пятьдесят! Мы с Биллом тебе за это спасибо скажем.
Вслед за этим прогулки мешка от столика к весам участились, и празднование дня рождения Кинка приняло еще более оживленный характер. Кинк даже затянул классическую песню стародавних времен «Сон запрещенного плода», но сорвался и поспешил замять свое смущение новой порцией виски. Даже Бидуэлл поздравил его одним-другим даровым стаканчиком, и к тому времени, как веки у Анса Гендерсона стали опускаться и готов был развязаться язык, Кинк и Билл были совершенно пьяны.
Билл размяк и почувствовал желание высказаться. Он стал рассказывать буфетчику и всему миру вообще, а Ансу Гендерсону в частности, как ему не везет и как его всегда преследует судьба. Особенных артистических способностей ему не требовалось, так как за него работало плохое виски. Слушая его, можно было почувствовать глубокую жалость и к нему самому, и к Кинку, и когда он стал рассказывать о том, как они оба обнищали и как из-за недостатка продовольствия должны теперь продать половину такой изумительной заявки, то и сам он не заметил, как искренно и непритворно заплакал. Даже Кинк, слушая его, поверил всему. А у Гендерсона заблестели глаза, и он спросил:
– А сколько вы хотите взять?
Билл и Кинк не слышали его, и он должен был повторить свой вопрос. Но они и на этот раз, видимо, не услышали. Тогда он заинтересовался еще больше. Он стал прислушиваться, пока компаньоны совещались между собой и притворно спорили, нужно или не нужно продавать участок, и если продавать, то какую назначить за него цену.
– Двести… ик!.. пятьдесят, – решительно заявил Билл. – Но мы все-таки… ик!.. полагаем, что совсем не будем продавать участка.
– И хорошо сделаете! – высказал свое мнение Бидуэлл.
– Вот именно, – добавил Кинк. – Мы ведь тоже не филантропы, чтобы награждать каких-то там шведов.
– А я полагаю, что нужно еще выпить, – быстро сообразил Анс Гендерсон, стараясь переменить тему и отложить разговор, пока не наступит подходящий момент.
И вслед за этим, чтобы ускорить наступление подходящего момента, он пустил в ход свой мешок, который стал путешествовать из его большого бокового кармана к весам и обратно. Билл и Кинк сперва церемонились, но потом не устояли и сдались на его уговоры. А потом и он сам почему-то вдруг сконфузился. Отведя Бидуэлла в сторону и теряя равновесие, он ухватился за него, ища точку опоры.
– Как вы думаете? – спросил он. – Они не жулики?
– Нет, – искренне ответил Бидуэлл, – я их знаю уже много лет. Это люди старой закваски. Уж раз они продают свою заявку, значит, действительно прижаты к стене. Не такие люди, чтобы воздухом торговать!
– В таком случае, я думаю, что куплю, – заявил Анс Гендерсон и нетвердой походкой возвратился к компаньонам.
Но теперь на него самого нашло вдохновение, и он заявил, что купит или все, или ничего. Это причинило Хэтчину Биллу серьезное огорчение. Он произнес потрясающую речь, направленную против шведов и чечако, хотя в промежутках и клевал носом, причем речь его превращалась в невнятное бормотанье, и голова беспомощно падала на грудь. Каждый раз, как Кинк и Бидуэлл его осторожно толкали под столом, он встряхивался и разражался потоками ругательств и оскорблений.
Но Анс Гендерсон продолжал оставаться спокойным. Каждое оскорбление только увеличивало в его глазах ценность заявки. Ему казалось, что такой яркий протест против продажи должен был только доказывать одно – необходимость купить заявку, и Гендерсон почувствовал большое облегчение, когда Хэтчину Билл наконец захрапел и можно было без помехи разговаривать с его более сговорчивым компаньоном.
Кинка Митчелла можно было убедить, хотя он был несколько туповат при подсчетах. Он горько плакал, но соглашался продать или ползаявки за двести пятьдесят долларов или же всю – за семьсот пятьдесят. Анс Гендерсон и Бидуэлл напрасно старались доказать ему, что его расчеты неправильны, что целое состоит из двух равных половин, но он горько жаловался и, поливая слезами стол и плечи своих собеседников, настаивал на своем, что если одна половина заявки стоит двести пятьдесят долларов, то за обе вместе необходимо взять ровно в три раза дороже.
Бидуэлл сохранил смутное воспоминание о том, как кончилась эта ночь, но в конце концов купчая была подписана, и, согласно ей, Билл Рэйдер и Чарльз Митчелл, носившие прозвища: первый – Хэтчину Билл, а второй – Кинк, уступали все свои права на заявку, известную как «Эльдорадо № 24», шведскому гражданину Ансу Гендерсону.
Когда Кинк подписал эту бумагу, потребовались соединенные усилия всех троих, чтобы как-нибудь поставить на ноги Билла. Держа перо в руке, он долго раскачивался взад и вперед над документом, и при каждом его нерешительном движении в глазах у Анса Гендерсона то вспыхивали, то тускнели мечты о золоте. Когда же наконец была получена и вторая драгоценная подпись и был произведен расчет золотым песком, то Гендерсон, издав вздох облегчения, повалился тут же под стол и в сладких грезах о золоте проспал до утра.
Забрезжило утро, хмурое и холодное. Гендерсону было не по себе. Первым бессознательным и чисто автоматическим движением было поскорее нащупать на себе мешок. Его поразило, каким тощим он стал. Затем медленно в его сознание стали просачиваться воспоминания об истекшей ночи. Он хотел было опять заснуть, но чьи-то грубые голоса ему помешали. Тогда он открыл глаза и выглянул из-под стола. Двое людей, которые так рано поднялись, а может быть, и вовсе не ложились, проведя всю ночь в пути, громко утверждали у прилавка, что, по их мнению, «Эльдорадо № 24» не стоит ни гроша.
