Первый лосось был пойман в десять часов вечера, и в полночь аукцион начался. Он происходил на нагорном берегу Юкон. Солнце находилось, как полагалось, на севере – как раз под горизонтом, и небо было зловеще красного цвета. Большая толпа собралась вокруг стола и двух стульев, стоявших на краю откоса. В передних рядах стояло большое количество белых и несколько вождей. Особенно обращал на себя внимание Акун с ружьем в руке. Томми, по просьбе Эл-Су, изображал оценщика, но она сама сказала вступительную речь и описала продающийся товар. Она была в туземном, по-варварски роскошном наряде дочери вождя и стояла на стуле, чтобы удобнее было ее разглядывать.

– Кто желает купить жену? – спросила она. – Поглядите на меня. Мне двадцать лет; я – девушка. Буду хорошей женой тому, кто меня купит. Если это будет белый, я начну одеваться по моде белых женщин; если индеец, то я оденусь, как… – она минуту поколебалась, – как туземка. Я умею сама кроить свои платья, шить, стирать, штопать. Меня восемь лет учили этому в миссии Св. Креста. Я умею читать и писать по-английски и играть на органе. Кроме того, я знаю арифметику и… немножко алгебру. Достанусь я тому, кто даст больше, и выдам ему купчую на себя. Я забыла сказать, что хорошо пою и никогда в жизни не болела. Вешу я сто тридцать два фунта. Отец мой умер, и у меня нет родных. Кто хочет меня купить?

Она оглядела толпу с какой-то пламенной дерзостью и сошла на землю.

Затем, по предложению Томми, она снова встала на стул, а сам он взобрался на другой и открыл аукцион.

Вокруг Эл-Су стали четверо рабов ее отца. Они скрючились от старости и паралича – представители старого поколения, бесстрастно следящие за безумством молодой жизни. Спереди толпы было несколько королей из Эльдорадо и бонанцы с Верхнего Юкона, а рядом с ними, на костылях, распухшие от цинги, стояли два убогих золотоискателя. Из середины толпы, высунувшись благодаря избытку живости, выглядывало дикими глазами лицо индеанки из далеких верховий Тананы; случайно забредший с побережья индеец из племени ситка стоял бок о бок со стиксом с озера Ле-Барж, а дальше было полдюжины сбившихся в кучу вояжеров из Французской Канады. Издали доносился слабый писк лесных птиц, вивших гнезда. Ласточки кружились над головами, поднимались с мирной поверхности Юкона, и пел реполов. Изогнутые лучи спрятавшегося солнца сияли сквозь высоко поднявшийся дым от лесов, горевших за тысячу миль, и окрашивали небо в мрачный красный цвет, так что земля казалась красной от отраженного света. Это красное сияние озаряло все лица и делало все нереальным.

Предложения сначала шли туго. Индеец из племени ситка, который был нездешним и прибыл только за полчаса, тихим голосом, как бы по секрету, предложил сто долларов и был очень удивлен, когда Акун с ружьем в руке угрожающе повернулся к нему. Аукцион шел медленно. Индеец-рулевой из Тоцикакаты предложил сто пятьдесят, и несколько времени спустя игрок, выселенный с верховьев, поднял цену до двухсот. Эл-Су была раздосадована; ее гордость – задета; но единственным результатом было то, что глаза ее еще более дерзко впились в топу.

Среди зрителей произошло смятение, когда Порпортук протиснулся вперед.

– Пятьсот! – предложил он громким голосом; затем с гордостью огляделся, чтобы убедиться в произведенном эффекте.

Он намеревался пустить в ход свое огромное богатство, как дубину, которая оглушила бы всякую конкуренцию. Но один из вояжеров, глядя на Эл-Су сверкающим взором, повысил цену на одну сотню.

– Семьсот! – быстро отпарировал Порпортук.

И с такой же быстротой раздалось «Восемьсот!» из уст вояжера.

Тогда Порпортук снова взмахнул своей дубиной.

– Тысяча двести! – гаркнул он.

С разочарованным видом вояжер сдался. Никаких предложений не было. Томми старался вовсю, но не мог выжать ни одного предложения.

Эл-Су заговорила с Порпортуком:

– Хорошо было бы, Порпортук, если бы ты взвесил свое предложение. Разве ты забыл, что я сказала тебе? Я никогда не буду твоей женой.

– Это публичный аукцион, – возразил он. – Я куплю тебя по всем правилам. Я предложил тысячу двести долларов. Ты пошла дешево.

– Чертовски дешево! – закричал Томми. – Что из того, что я аукционер? Это не мешает мне торговаться. Я даю тысячу триста!

– Тысяча четыреста! – сказал Порпортук.

– Я куплю вас, чтобы вы были моей… моей сестрой, – шепнул Томми Эл-Су. Затем он громко крикнул: – Тысяча пятьсот!

На двух тысячах вмешался один из эльдорадских королей, и Томми вышел из строя.

В третий раз Порпортук взмахнул дубиной своего богатства, сразу повысив сумму на пятьсот долларов. Но гордость эльдорадского короля была задета. Не было человека, который мог оглушить его. И он в ответ поднял цену еще на пятьсот.

Эл-Су дошла до трех тысяч. Порпортук повысил на пятьсот и разинул рот, когда эльдорадский король повысил еще на тысячу. Порпортук снова накинул пятьсот и снова разинул рот, когда король прибавил еще тысячу.

Порпортук начал сердиться. Его самолюбие было задето; его силе был брошен вызов. Сила же представлялась ему в форме богатства. Он не захотел быть опозоренным перед всем светом. Эл-Су отошла на задний план. Он был готов протранжирить все, что скопил, корчиться от стужи хотя бы всю жизнь в холодные ночи. Цена поднялась уже до шести тысяч. Он накинул еще тысячу. А затем надбавками по тысяче долларов цена ее стала расти с той быстротой, с какой можно было надбавки произносить. На четырнадцати тысячах оба остановились, чтобы перевести дух. Тогда случилось нечто неожиданное. Взвилась более тяжелая дубина. Во время наступившей паузы игрок, почуявший в воздухе спекуляцию, с несколькими из своих товарищей организовал синдикат и предложил шестнадцать тысяч.

– Семнадцать, – слабо сказал Порпортук.

– Восемнадцать, – бросил король.

Порпортук напряг все силы.

– Двадцать!

Синдикат вышел из строя. Эльдорадский король набавил тысячу; набавил и Порпортук. И по мере того как они набавляли, Акун поворачивался от одного к другому, наполовину с угрозой, наполовину с любопытством, как будто хотел видеть, кого из них ему придется убить. Когда король приготовлялся сделать следующее предложение, а Акун придвинулся ближе, король сначала высвободил из кобуры висевший на бедре револьвер, а затем произнес:

– Двадцать три.

– Двадцать четыре, – сказал Порпортук.

Он злобно осклабился, так как уверенность его надбавок наконец пошатнула короля. Этот последний придвинулся ближе к Эл-Су. Он тщательно осматривал ее долгое время.

– И пятьсот, – сказал он наконец.

– Двадцать пять тысяч, – раздалось предложение Порпортука.

Король долго разглядывал и покачал головой. Он поглядел снова и сказал с усилием:

– И пятьсот.

– Двадцать шесть тысяч, – пролаял Порпортук.

Король покачал головой и не захотел встретиться глазами с умоляющим взглядом Томми. Между тем Акун подвинулся совсем близко к Порпортуку. Зоркий взгляд Эл-Су подметил это, и пока Томми вымогал у эльдорадского короля еще одну надбавку, она наклонилась и что-то шепнула на ухо одному из рабов. И пока крик Томми: «Продается… продается… продается…» – оглашал воздух, раб подошел к Акуну и что-то шепнул ему на ухо. Акун не подал никакого знака, что слышал, хотя Эл-Су следила за ним с беспокойством.

– Продана! – выкрикнул голос Томми. – Порпортуку за двадцать шесть тысяч долларов.

Порпортук опасливо покосился на Акуна. Все взоры устремились на Акуна, но он ничего не сделал.

– Пусть принесут весы! – сказала Эл-Су.

– Я заплачу у себя в доме, – заявил Порпортук.

– Пусть принесут весы, – повторила Эл-Су. – Уплата должна быть произведена здесь, чтобы все могли видеть.

Итак, принесли с торгового пункта весы для золота, а Порпортук удалился и вернулся в сопровождении человека, следовавшего за ним по пятам с оленьими мешками на плечах: в мешках был золотой песок. Кроме того, за Порпортуком шел еще один слуга с ружьем, который не спускал глаз с Акуна.