Моя ревность порождает гнев – он и заполняет мою зияющую дыру. Ненавижу это состояние – из-за него в моей душе что-то пробуждается к жизни. То, что я действительно не желаю познавать.  Я бегу сильнее, от воспоминаний, от боли, от Анастейши Стил.

Закат окутал Сиэтл. Я встаю и распрямляюсь. Проведя за столом в кабинете весь день, я продуктивно поработал. Рос тоже проделала большую работу. Она подготовила и прислала мне первый проект бизнес-плана и письмо о намерениях по СИП.

По крайней мере, я буду в состоянии присматривать за Аной.

Мысль одновременно приносит боль и облегчение.

Я прочитал и прокомментировал две патентные заявки, несколько контрактов, и новый дизайн спецификации, и, углубившись во все детали, я не думал о ней. Модель планера все еще стоит на столе, дразня меня, напоминая, как она сказала, о счастливых временах. Я представляю, как она стоит в дверях моего кабинета, на ней одна из моих футболок, длинные ноги и голубые глаза, как раз перед тем, когда она меня соблазнила.

Еще одно «впервые».

Я скучаю по ней.

Я признаю это. Я проверяю свой телефон, зря надеясь, но там сообщение от Элиота.

«Может, по пиву, крутая шишка?»

Я отвечаю:

«Нет. Я занят».

Ответ Элиота приходит немедленно.

«Ну, и пошел ты на хер».

Да. Пошел я на хер.

От Аны ничего – ни пропущенных звонков, ни писем. Тянущая боль внутри меня усиливается. Она не позвонит. Она захотела уйти. Она захотела убраться от меня подальше, и не мне ее винить.

Так будет лучше.

Я направляюсь на кухню, чтобы сменить обстановку.

Гейл вернулась. Кухня вычищена, на плите кипит что-то в кастрюле. Пахнет хорошо ... но я не голоден. Она входит, когда я разглядываю то, что готовится.

– Добрый вечер, сэр.

– Гейл.

Она делает паузу, чем-то удивленная. Удивлена мной? Черт, должно быть, я плохо выгляжу.

– Курица по-охотничьи? – спрашивает она, неопределенным тоном.

– Конечно, –  бормочу я.

– На двоих? – задает она вопрос.

Я смотрю на нее, и она смущается.

– Для одного.

– Через десять минут? –  говорит она колеблющимся голосом.

– Хорошо, – отвечаю я безразлично.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Мистер Грей? – останавливает она меня.

– Что, Гейл?

– Ничего. Извините, что побеспокоила. – Она поворачивается к плите, чтобы перемешать курицу, а я направляюсь принять душ.

Господи, даже мои сотрудники заметили, что что-то сгнило в сраном Датском королевстве.   

Я боюсь ложиться спать. Сейчас за полночь, и я устал, но сажусь за рояль и играю Баха часть Марчело, снова и снова. Вспоминаю её голову, лежащую на моем плече, я почти могу чувствовать её сладкий запах.

Черт возьми, она сказала, что попытается!

Я перестаю играть и хватаюсь за голову обеими руками, мои локти проигрывают два противоречивых аккорда, когда я облокачиваюсь на клавиши. Она сказала, что попробует, но сдалась при первом же препятствии. Затем она убежала.

Зачем я бил ее настолько сильно?

Но глубоко внутри себя я знал ответ – потому, что она попросила меня, а я был слишком порывистым и эгоистичным, соблазнившись ее вызовом, ее сопротивлением к искушению. Она бросила перчатку, и я воспользовался случаем, чтобы заставить нас …двигаться туда, где я хотел, чтобы мы были. И она не использовала стоп-слово, а я причинил ей боли больше, чем она смогла выдержать, хоть я и обещал, что никогда не поступлю с ней так.

Что я за гребаный дурак?

Как она вообще когда-нибудь сможет доверять мне после этого? Правильно, что она ушла. Какого черта она хотела бы быть со мной?

Я решил напиться. Я не был пьяным с тех пор, как мне было пятнадцать лет – хорошо, с тех пор, когда мне было двадцать один. Я боялся потерять контроля. Я знал, что алкоголь может сделать с человеком. Я задрожал, непреднамеренно, поскольку закрыл свой разум от тех воспоминаний, что вызвал сегодня вечером. Я пристально смотрел в потолок, молясь о сне без снов… Но если мне все-таки было суждено что-то увидеть во сне, то я хотел, чтобы сны были об Ане.

«Сегодня Мамочка красивая. Она села и позволила мне расчесать ее волосы. Она смотрит на меня в зеркале и улыбается своей особенной улыбкой. Ее особенная улыбка для меня. Громкий шум. Катастрофа. Он вернулся. Нет! Где, блядь, ты, сука? У меня тут для тебя друг с нуждой. Друг с наличкой.  Мама встает и берет мою руку и вталкивает меня в свою гардеробную. Нет, Мамочка. Мне не нравится темнота. Я сажусь на ее обувь и пытаюсь быть тихим, закрыв крепко свои уши и глаза. Одежда пахнет Мамочкой. Мне нравится этот запах. Он кричит.Где маленький гребаный карлик? Схватив меня за волосы, он вытаскивает меня из гардеробной.Я не хочу, чтобы ты испортил вечеринку, ты, маленькое дерьмо. Он бьет Мамочку по лицу.Постарайся для моего друга, и ты получишь свое сучье отродье. Мамочка смотрит на меня, из ее глаз бегут слезы. Не плачь, Мамочка. Другой мужчина входит в комнату. Крупный мужчина с грязными волосами. Большой мужчина улыбается Мамочке. Меня выталкивают в другую комнату. Он бросает меня на пол, и я больно падаю на колени.Так что же мне с тобой сделать, кусок дерьма? Он пахнет мерзко. Он пахнет пивом и выкуренными сигаретами».

Я проснулся. Мое сердце колотилось так, будто я убегал от сорока упряжек преследующих меня собак из ада. Блядь. Я спрыгнул с кровати, заталкивая до жути реальный кошмар назад, в темные углы моего подсознания, и поторопился на кухню за стаканом воды. Мне было необходимо увидеть Флинна.

Это было чертовски не смешно. Сны стали хуже, чем когда-либо.

В то время, пока я стоял у кухонной раковины, я размышлял, как странно было то, что сон рядом с Аной заставил кошмары исчезнуть. Я хорошо спал рядом с ней. Это никогда не происходило со мной – спать с кем то из саб… Хорошо, я, конечно, никогда и не чувствовал в этом потребности. Волновался ли я, что они могли прикоснуться ко мне ночью? Я просто не знал этого. Поэтому мне пришлось ждать, пока эта опьяняющая невинность не показала мне, каким восстанавливающим силы может быть сон… Я наблюдал за ней, спящей, всю ту ночь. Она спала хорошо. Я наблюдал за моими спящими сабами и до этого, но это всегда было, как прелюдия к их пробуждению, для некоторого сексуального облегчения. Я вспомнил, как пристально смотрел на Анастейшу, я мог любоваться ею часами напролет… И чем дольше я смотрел, тем красивее она казалась мне. Ее гладкая алебастровая кожа, почти сияющая в мягком свете в «Хитмане», ее темная роскошная копна волос, разбросанная на свежей белоснежной подушке, и линия ее длинных темных ресниц, трепетавших, пока она спала. Ее губы были немного приоткрыты, и я мог видеть даже ее маленькие передние зубы, и ее язык, когда она облизывала свои губы. Это было одной из самых волнующих вещей, которые я когда-либо видел. И когда я, наконец, заснул, слушая ее мягкое дыхание, наблюдая, как вздымается и опускается ее грудь с каждым вздохом, я спал хорошо… так хорошо.

Ощущая себя дураком, я добрел до своего стола и поднял маленький планер. Его вид вызвал у меня непроизвольную улыбку. Я чувствовал себя гордым за то, чего добился, и в тоже время смехотворно, что мне еще предстояло сделать. Это был ее последний подарок мне. А ее первым подарком было... Что? Боль отразилась во всем моем теле. Конечно –она сама. Она отдала мне себя. Черт, эта боль когда-нибудь прекратится? Я взял планер и вернулся в кровать.

– Что бы вы хотели на завтрак, сэр?

– Только кофе, Гейл.

Она сделала паузу, затем кивнула, хотя я мог увидеть ее проклятое выражение лица, когда она отворачивалась.

– Сэр, вы не съели свой ужин.

Я посмотрел на нее спокойно.