Но в душе Настя сочувствовала многодетной жене отца Григория, повторить такую судьбу ей вовсе не хотелось. Она понимала, что здесь лжет самой себе, лжет, когда говорит и думает о таких людях с восторгом. Нет, такая жизнь восторга в ее душе давно не вызывала. Раньше она мечтала иметь много детей, но то было раньше. А столкнувшись с реальными трудностями, поняв, что дети – это каждодневный каторжный труд, почувствовала, что это желание в ней поутихло. Она стала бояться многодетности и сочувствовать многодетным. Настя понимала, что так думать нельзя, грех так думать, дети – благословение Божие, но мысли об этом приходили к ней снова и снова, хотя она упорно боролась с ними.

Свекровь, к общему семейному счастью, покинула супругов два года назад, окончательно перебравшись на ПМЖ на дачу.

– Теперь буду целый день думать только об этом, а вечером надо будет сказать мужу. Он, конечно, обрадуется. Он всегда радуется. Ему не надо ни сидеть с детьми, ни ползать с токсикозом по магазинам, ни стоять у плиты, когда тошнит от одного упоминания о еде. И если взрослым можно и не готовить, то детям все равно придется. Надо идти варить кашу. Нет, надо радоваться, несмотря на трудности.

Между тем дети услышали, что мама встала, и наперегонки, с криками, таща за собой любимую куклу, влетели в комнату и повисли на Насте.

– Доблое утло, мамочка! Мама, наша кукла пописала в голшок. А Сима уписала кровать, – спешила рассказать утренние новости Верочка.

Вера упорно не выговаривала букву «р», надо было заниматься с логопедом, но на занятия денег не было. Настя переживала и не знала, что делать, скоро в школу, а ребенок простую букву не выговаривает.

Холодильник был пуст, уныло пуст. Значит, прогулку придется совмещать с походом на рынок.

Настя открыла молитвослов и принялась варить кашу детям – в последнее время она часто совмещала утреннее правило с варкой каши и другими кухонными делами. Не успевала. Корила себя за то, что не может организовать свой день и свое время, так, чтобы оставалось время на молитву. Дети уселись за свой столик, нетерпеливо ожидая завтрака. По утрам у них всегда был хороший аппетит. Было время, когда дочери по утрам соскакивали ни свет ни заря и требовали есть, совершенно не давая Насте выспаться. Теперь они стали старше, спали почти до девяти часов, что было для Насти большим счастьем. Она всегда очень тяжело переносила ранние подъемы. Встать в семь часов, особенно зимой, для нее было сущей пыткой. Именно поэтому она очень не любила ранние службы и старалась их по мере возможности избегать, в отличие от Алены, которая их, напротив, охотно посещала. В этом они с Аленой не сходились: та была жаворонком, а Настя – совой. В институте Настя до поздней ночи писала, шила и рисовала курсовики, тогда как Алена, сладко посапывая, смотрела десятый сон. Когда же Настя, измученная курсовыми (а она, как правило, писала и за Алену), засыпала, полседьмого вскакивала бодрая и свежая Алена, начинавшая шуметь и демонстративно громко читать утреннее правило, периодически останавливаясь и крича: «Настя, вставай, подъем, Царство Божие проспишь. Кто рано встает, тому Бог подает, святые отцы не одобряют многоспание. Хватит дрыхнуть. Проснись, наконец!»

Настя переворачивалась на другой бок и умоляюще просила: «Ну, еще пятнадцать минуточек». Потом она вышла замуж, родились дети, которые занимаются тем же, чем и лучшая подруга. А до рождения Веры Настя работала в мастерской по пошиву облачений, где тоже приходилось рано вставать. И так всю жизнь.

– Девочки, помолитесь, – машинально произнесла Настя. Ее вновь стало клонить в сон, глаза слипались, навязчивая зевота раздирала рот.

Вера, встала и, как большая, картаво запела «Отче наш».

Когда дети уже вовсю ели кашу, Настя дочитала и свое правило, дошла до молитвы о живых, помянула детей, мужа, родственников и в конце произнесла: «Спаси, Господи, и помилуй заблудшую Елену». Потом устало опустилась на стул и подумала:

– Где теперь Алена? Вестей от нее никаких…

Алена и Настя дружили с детства, можно сказать, с самого детского сада.

Учились в одном классе, затем поступили в один институт на факультет дизайна и моделирования одежды. Летом вместе ездили на дачу к Алене, потому что у Настиных родителей дачи никогда не было. Да и все остальное они всегда делали вместе, даже книги читали одни и те же. В детстве вместе зачитывались Жюлем Верном, Джеком Лондоном, Виктором Гюго, в более старшем возрасте – Достоевским, Шекспиром, Солженицыным.

Они вместе пришли в церковь и вместе стали петь на клиросе. Светские книги сменились духовными. Библию они читали по очереди вслух, Иоанн Златоуст, Григорий Богослов, «Лествица» преподобного Иоанна Лествичника и многие другие издания заполняли книжные полки. Подруги носили похожую одежду, у них были одинаковые кулинарные пристрастия…

У Алены единственной из всей институтской группы была собственная однокомнатная квартира, предмет зависти всех девчонок с курса. Появилась эта квартира, как только Алена поступила в институт. Аленин отец всю жизнь проработал в Министерстве путей сообщения, имел некоторые связи и влияние. Где-то похлопотал, кому надо позвонил и выбил небольшую квартирку почти в центре, на Пролетарке в районе Дубровских улиц. Алена с Настей сразу же туда и переселились. Насте тогда очень трудно было жить с родителями, они занимали крошечную двухкомнатную распашонку в хрущевке. Кроме родителей Насти, там помещался еще и младший брат-подросток, безостановочно слушавший жуткую музыку, от которой у нормальных людей развивался мгновенный отек мозга. А еще в квартире жила старая лохматая собака неизвестной породы по кличке Трезвон, от которой невыносимо пахло псиной. Трезвон всюду тряс шерсть и отчего-то тяжко вздыхал на своем коврике в прихожей. Прихожая была настолько мала, а пес настолько велик, что, для того чтобы пройти, через него приходилось постоянно переступать. Трезвон же никогда не церемонился и выбирал такие позы, что обойти его было невозможно.

Дизайнерский факультет, где учились неразлучные подруги, требовал постоянного шитья. Курсовые работы в нем не писались, а шились или рисовались. Плюс ко всему мольберты, краски, ватманы, кальки и прочая атрибутика требовали очень много места и совершенно не вписывались в квартиру с ее теснотой, шумным братом и очень лохматой, круглый год линявшей собакой.

В новой квартире началась бурная студенческая жизнь с многочисленными творческими тусовками. Но вечеринкам суждено было просуществовать не очень долго. Клуб по интересам, как называла эти сборища Алена, был решительно и беспощадно закрыт, как только они с Настей стали регулярно ходить в храм. Алена очень быстро впала в классическое неофитство: джинсы, брюки и короткие юбки были торжественно вынесены на помойку, туда же отправилась и косметика, пышные волосы были собраны в строгий пучок. Настя срочно села за швейную машинку шить для подруги новые длинные юбки, модели которых Алена придумывала лежа на диване с остро заточенным карандашом. Настя лучше шила, а Алена лучше рисовала, они замечательно дополняли друг друга.

К внезапной религиозности своей подруги Настя отнеслась вначале несколько скептически, но, привыкнув всегда и везде следовать за Аленой, безропотно пошла за ней. Теперь в субботу вечером и в воскресенье утром и по праздникам они вместе шли в храм и пели там на клиросе вместе с другими такими же, как сами, девушками. Они соблюдали посты – четыре поста в году и каждую среду и пятницу. Зато как радостно было разговляться на большие праздники, особенно на Пасху и Рождество, когда собирались за праздничным столом всем приходом, вместе с батюшками, алтарниками и певчими. Они очень гордились тем, что их называют не просто прихожанками, а певчими. На каникулах Настя с Аленой ездили в паломничества по святым местам, однажды летом даже потрудились на восстановлении одного далекого полуразрушенного северного монастыря, хотя Аленины родители настойчиво звали дочь в Сочи и готовы были оплатить и Настин проезд, лишь бы Алена поехала отдыхать, как все цивилизованные люди.