Не следовало ожидать, что этот инцидент доставит мисс Рекстон удовольствие. Между мистером Ривенхоллом и его кузиной, казалось, протянулась ниточка взаимной симпатии, которая не могла ей понравиться. Она хотя и не любила его, поскольку полагала подобное чувство недостойным своего положения, но твердо решила выйти за него замуж и была в достаточной мере женщиной, чтобы приревновать его к знакам внимания, которые он оказывал другой особе женского пола.

Фортуна была сурова к мисс Рекстон. Еще учась в пансионе, она была помолвлена с одним благородным джентльменом безупречного происхождения, обладателем внушительного состояния, но черная оспа унесла его до того, как она успела достичь нужного возраста и официально стать его невестой. Несколько других весьма достойных господ выказали склонность приволокнуться за ней во время ее первых сезонов на брачном рынке, поскольку она была симпатичной девушкой с недурным приданым, но ни один из них так и не решился «посадить ее себе на шею», как бестактно выразился ее старший брат. Предложение мистера Ривенхолла поступило как раз в тот момент, когда она уже начала опасаться, что так и останется старой девой, и посему было принято с благодарностью. Мисс Рекстон, воспитанная в самых строгих правилах, никогда не терзалась глупыми романтическими устремлениями, поэтому без колебаний заявила своему отцу, что готова ответить взаимностью на ухаживания мистера Ривенхолла. Лорд Бринклоу, питавший глубокое отвращение к лорду Омберсли, ни за что не стал бы рассматривать предложение мистера Ривенхолла всерьез, если бы само провидение не послало им смерть Мэттью Ривенхолла. Отмахнуться от состояния старого набоба не смог бы и самый ханжеский пэр. Поэтому лорд Бринклоу сообщил дочери, что дарует им свое благословение, а леди Бринклоу, еще более суровая моралистка, чем ее супруг, ясно дала понять Евгении, в чем заключается ее долг и каким образом она может оторвать Чарльза от его погрязшего в грехах падшего семейства. Будучи способной ученицей, мисс Рекстон, соответственно, не упускала ни малейшей возможности указать Чарльзу (самым тактичным образом, разумеется) на проступки и духовное разложение его отца, братьев и сестер. Ею двигали самые гуманные и чистые мотивы; мисс Рекстон искренне полагала, что влияние лорда Омберсли и Хьюберта пагубно сказывается на Чарльзе и его жизненных интересах. Она всей душой презирала леди Омберсли и ни во что не ставила чрезмерную любвеобильность и сентиментальность Сесилии, которые подталкивали ту выйти замуж за младшего сына из семьи Фэнхоуп, не имеющего за душой ни гроша. Оторвать Чарльза от родных она считала своей главной задачей, но порой задумывалась и над тем, а не спасти ли весь дом Омберсли от падения в пучину порока. Поскольку она обручилась с Чарльзом в момент, когда тот был просто взбешен излишествами своего отца, то ее слова пали на благодатную почву. По натуре напрочь лишенная умения радоваться, воспитанная на самых гнетущих и мрачных принципах, в желании членов его семьи дарить и получать удовольствие она видела лишь прискорбные и заслуживающие сожаления наклонности. Чарльз, сражающийся с неподъемными долгами, склонялся к мысли о том, что она права. И только после приезда Софи его чувства, похоже, претерпели некоторые изменения. Мисс Рекстон не могла обманывать себя, недооценивая губительное влияние, которое Софи оказывала на Чарльза; а поскольку, несмотря на свое утонченное образование и воспитание, особым умом она похвастать не могла, то для противодействия ему прибегала к способам, которые вызывали у Чарльза лишь глухое раздражение. Она поинтересовалась, объяснила ли ему Софи причину своего визита к «Ранделлу и Бриджу», и, отдавая должное своей кузине, Чарльз вынужден был поведать своей невесте часть правды. Злой гений мисс Рекстон подтолкнул ее к тому, чтобы указать ему на ужасающую безалаберность Хьюберта, его пугающее сходство с отцом и совершенно безрассудное поведение Софи, которое та выдавала за благое вмешательство. Но мистер Ривенхолл и так изнывал под тяжестью угрызений совести; невзирая на свои многочисленные недостатки, он сумел разобраться, в чем дело, поэтому замечания мисс Рекстон вызвали у него лишь очередной приступ раздражения. Он сказал ей:

– Я виню в произошедшем только себя. То, что мои поспешные и необдуманные слова вселили в Хьюберта убеждение, будто лучше пуститься во все тяжкие, чем в трудную минуту обратиться ко мне, станет для меня непреходящим укором! И я благодарен кузине за то, что она показала мне, как сильно я ошибался! Надеюсь, что больше подобное не повторится. У меня не было дурных намерений, но теперь я вижу, что выглядел в его глазах жестоким тираном! Я приложу все усилия, чтобы бедный Теодор не вырос в уверенности, что должен любой ценой скрывать от меня свои маленькие слабости!

– Мой дорогой Чарльз, уверяю тебя, ты преувеличиваешь! – успокаивающе проворковала мисс Рекстон. – Ты не должен и не можешь нести ответственность за поступки своих братьев!

– Ты ошибаешься, Евгения. Я на шесть лет старше Хьюберта, и поскольку мне известно – лучше, чем кому бы то ни было! – что нашему отцу нет до нас ни малейшего дела, мой долг состоит в том, чтобы заботиться о младших братьях и сестрах! Я открыто говорю об этом, потому что тебе известны наши обстоятельства!

Она ответила без малейших колебаний:

– Я твердо убеждена, что ты всегда исправно исполнял свой долг! Я видела, как ты пытался привить в доме своего отца принципы достойного поведения, дисциплины и подчинения. Поэтому Хьюберт просто не должен был усомниться в твоих чувствах, и оправдывать его поведение – которое мне представляется поистине шокирующим – неуместно и предосудительно. Вмешательство мисс Стэнтон-Лейси, которая наверняка руководствовалась самыми благими намерениями, явилось следствием минутного порыва и не могло быть продиктовано ее совестью. Каким бы болезненным ни явилось для нее это решение, у меня нет сомнений, что ее обязанность состояла в том, чтобы рассказать тебе все, без утайки, причем немедленно! А выплатив подобным образом долги Хьюберта, она лишь потворствовала ему в порочных азартных наклонностях. Полагаю, что по здравом размышлении она и сама поняла бы это, но, увы, невзирая на все ее добродетели, мисс Стэнтон-Лейси, на мой взгляд, не склонна прибегать к рациональному мышлению!

Чарльз посмотрел на нее, и в его глазах появилось очень странное выражение, истолковать которое при всем желании она так и не смогла.

– Если бы Хьюберт доверился тебе, Евгения, ты рассказала бы мне эту историю? – вдруг спросил он.

– Безусловно, – ответила она. – Я не колебалась бы ни минуты.

– «Не колебалась бы ни минуты»! – эхом повторил он. – Даже если бы это было признание, сделанное в полной уверенности, что ты не обманешь оказанного тебе доверия?

Она улыбнулась:

– Все это, мой дорогой Чарльз, сплошная ерунда. Я не терплю колебаний в подобных вещах, когда мой долг мне предельно ясен! Забота о будущей карьере твоего брата послужила бы мне оправданием и залогом уверенности в том, что мне не остается ничего иного, кроме как сообщить тебе о его проступке. Подобные губительные наклонности следует безжалостно подавлять, а поскольку твой отец, как ты сам сказал, совершенно не интересуется…

Он перебил ее и даже не извинился:

– Подобные рассуждения делают честь твоему уму, Евгения, но никак не сердцу! Ты женщина, и, возможно, в силу этого не можешь понять, что оказанное доверие никогда – никогда! – не должно быть обмануто! Я сказал, будто жалею о том, что она не пришла ко мне, но это неправда! Я бы никому не пожелал обмануть чье-либо доверие! Господи милосердный, а сам бы я как поступил?

Это признание, похожее на крик души, окрасило щеки мисс Рекстон легким румянцем. Она резко бросила:

– Значит, мисс Стэнтон-Лейси – полагаю, она тоже женщина – понимает это?

– Да! – ответил он. – Понимает. Вероятно, это тоже следствие ее воспитания! И оно вызывает у меня восхищение! Пожалуй, она знала, каким должен быть итог ее действий; быть может, она пришла на помощь Хьюберту только из жалости – это мне неизвестно, я не расспрашивал ее! Но конечный результат оказался превосходным, причем намного лучше того, который получился бы, если бы она явилась ко мне и рассказала обо всем! Хьюберт – настоящий мужчина, он не стал прятаться за спиной своей кузины и признался мне в содеянном!