МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС [192] Чтоб вы не приняли за быль Мой стих, скажу я вскользь — Все это я придумал сам С начала до конца. Медовый месяц пролетел, пришлось с женой проститься, Вновь Джонса служба позвала, афганская граница, Там гелиограф на скале, а он связист бывалый И научить жену успел читать свои сигналы. Она красой, а он умом равны друг другу были, В разлуке их Амур и Феб сквозь дали единили. Чуть рассветет, с Хуррумских гор летят советы мужа, И на закате нежный Джонс твердит мораль все ту же. Остерегаться он просил повес в мундирах красных И сладкоречных стариков, не менее опасных, Но всех страшней седой сатир, кого чураться надо, — Их генерал, известный Бэнгз (о нем и вся баллада!). Однажды Бэнгз и с ним весь штаб дорогой едут горной, Тут гелиограф вдалеке вдруг стал мигать упорно. Тревожны мысли: бунт в горах и гибнут гарнизоны… Сдержав коней, они стоят, читают напряженно. Летят к ним точки и тире. «Да что за чертовщина! «Моя любовь!» Ведь вроде нет у нас такого чина!» Бранится Бэнгз: «Будь проклят я! «Малышечка»! «Богиня»! Да кто же, тысяча чертей, засел на той вершине?» Молчит придурок-адъютант, молчит штабная свита, В свои блокноты странный текст все пишут деловито, От смеха давятся они, читая с постной миной: «Не вздумай с Бэнгзом танцевать — распутней нет мужчины!» Так принял штаб с Хуррумских гор от Джонса передачу (Любовь, возможно, и слепа, но люди-то ведь зрячи), В ней Джонс супруге молодой из многомильной дали О жизни Бэнгза сообщал пикантные детали. Молчит придурок-адъютант, молчит штабная свита, Но багровеет все сильней затылок Бэнгза бритый. Вдруг буркнул он: «Не наша связь! И разговор приватный. За мною, по три, рысью ма-арш!» — и повернул обратно. Честь генералу воздадим: ни косвенно, ни прямо Он Джонсу мстить не стал никак за ту гелиограмму, Но от Мультана до Михни, по всей границе длинной, Прославился почтенный Бэнгз: «Распутней нет мужчины!» МОЯ СОПЕРНИЦА [193]
Зачем же в гости я хожу, Попасть на бал стараюсь? Я там как дурочка сижу, Беспечной притворяюсь. Он мой по праву, фимиам, Но только Ей и льстят: Еще бы, мне семнадцать лет, А Ей под пятьдесят! Я не могу сдержать стыда, И красит он без спроса Меня до кончиков ногтей, А то и кончик носа; Она ж, где надо, там бела И там красна, где надо: Румянец ветрен, но верна Под пятьдесят помада. Эх, мне бы цвет Ее лица, Могла б я без заботы Мурлыкать милый пустячок, А не мусолить ноты. Она острит, а я скучна, Сижу, потупя взгляд. Ну, как назло, семнадцать мне, А Ей под пятьдесят. Изящных юношей толпа Вокруг Нее теснится; Глядят влюбленно, хоть Она Им в бабушки годится. К ее коляске — не к моей — Пристроиться спешат; Все почему? Семнадцать мне, А Ей под пятьдесят. Она в седло — они за ней (Зовет их «сердцееды»), А я скачу себе одна. С утра и до обеда Я в лучших платьях, но меня — Увы! — не пригласят. О боже мой, ну почему Не мне под пятьдесят! Она зовет меня «мой друг», «Мой ангелок», «родная», Но я в тени, всегда в тени Из-за Нее, я знаю; Знакомит с «бывшим» со своим, А он вот-вот умрет: Еще бы, Ей нужны юнцы, А мне наоборот!.. Но не всегда ж Ей быть такой! Пройдут веселья годы, Ее потянет на покой, Забудет игры, моды… Мне светит будущего луч, Я рассуждаю просто: Скорей бы мне под пятьдесят, Чтоб Ей под девяносто. LA NUIT BLANCHE [194] [195] Взыскательные говорят: Лишь о себе Певец поет И персональный рай и ад Печатает и продает. Все это так — но и не так: Ведь все, что пел я и воспел я, В себе и в людях подглядел я. Бедняк, глядел я на бедняг. От вершины до подножья, Каждый пик и перевал, Тари Дэви нежной дрожью, Чуть стемнело, задрожал. Затряслись отроги Джакко, Злясь и глыбясь вразнобой. Дым вулкана? Дым бивака? Страшный суд? Ночной запой? Утром — свежим, сочным, спелым — Вполз верблюд в мою тоску Анти-Ньютоновым телом По стене и потолку. В пляс пошли щипцы с камина, Разлился пиявок хор, И мартышка, как мужчина, Понесла последний вздор. Тощий чертик-раскорячка Завизжал, как божий гром, И решили: раз горячка, Надо лить мне в глотку бром, И столпились у постели — Мышь кровавая со мной, И кричал я: «Опустели Храм небес и мир земной!» Но никто не слушал брани, Хоть о смерти я орал. Оказались в океане. Налетел истошный шквал. Жидкий студень и повидло Развезла морская гать, И когда мне все обрыдло, Быдло бросилось вязать. Небо пенилось полночи, Как зальделый демисек, Разлетясь в куски и клочья, Громом харкая на всех; А когда миров тарелки Косо хрястнули вдали, Я не склеил их — сиделки Больно шибко стерегли. Твердь и Землю озирая, Ждал я милости впотьмах — И донесся глас из рая И расплылся в небесах, Как дурацкая ухмылка: «Рек, рекаши и рекла», И луна взошла — с затылка — И в мозгу все жгла и жгла. Лик заплаканный, незрячий Выплыл в комнате ночной, Бормоча, зачем я прячу Свет, растраченный луной; Я воззвал к нему — но свистом Резким брызнул он во мрак, Адским полчищам нечистым Вмиг подав призывный знак. Я — спасаться от халдеев Припустился наугад, Ветер, в занавесь повеяв, Отшвырнул меня назад, — И безумьем запылали Сонмы дьявольских светил… Но отхлынуло, сигналя Телеграфом жалких жил. В лютой тишине гордячкой Крошка-звездочка зажглась И, кудахча, над горячкой Издеваться принялась. Встали братцы и сестрицы, И, мертвее мертвеца, Я ничем не мог укрыться, Кроме ярости Творца. День взошел в пурпурной тоге — Мук неслыханных предел. Я мечтал теперь о боге И молился, как умел. Вдребезги слова разбились… Я рыдал, потом затих, Как младенец… Сны струились С гор для горьких глаз моих. вернуться Моральный кодекс(стр. 342). — Впервые в 1886 г., вошло в «Служебные песенки». вернуться Моя соперница(стр. 343). — Впервые опубл. в 1885 г., вошло в сборник «Служебные песенки». вернуться La Nuit Blanche(стр. 345). — Впервые в 1887 г., вошло в «Служебные песенки». |
