— Полно, русский, пей вино! –

Эх, чайку бы! прямо с блюдца!

Нам советуют давно

Закруглиться и загнуться.

Политические страсти

Не улягутся никак.

Дай-ка, друг, сюда на счастье

Ту селедочку. Вот так.

Да, «черна неправдой черной»!

Я «с меча сдуваю пыль».

Политической платформой

Разбужу степной ковыль.

Очень родину люблю!

И сейчас, напившись чаю,

Я к родному ковылю

Молодцом проковыляю.

А совсем перед концом,

Перед тем как возродиться,

Не мешает подкрепиться

Малосольным огурцом.

(«Сказка ложь, да в ней намек,

Добрым молодцам урок».)

Примите сердечный привет

Рассвет и закат!

Пожалуй, бессмертия нет,

А есть — листопад.

Но листик, засохший, мечтал

О райском тепле,

О том, чтобы подал во мгле

Архангел сигнал.

Шумит широко водопад,

Милее — фонтан:

В края Гесперид и Плеяд

Фонтан устремлен.

Снежинки, не падайте вниз!

Попробуйте вверх!

Лети к облакам, кипарис,

Где свет не померк!

Где месяц под крик петухов

Висит? Наверху!

Соседка сварила уху

Из трех пастухов.

Сияет большая звезда

С обоих концов.

Забавно, что дети всегда

Моложе отцов.

Я завтра поеду в Ливан.

Мерси, я здоров.

Пишу детективный роман

Из жизни грибов.

А луна-то криворога,

А лунатик — молод, пьян.

Здравствуй, лунная дорога,

Голубой Афганистан!

Вот светает, золотеют

Горы в розовом огне.

Минарет напоминает

Сбитым боком о войне.

Здравствуй, Ваня или Вася,

Упадут в бою бойцы,

Красным кровушка окрасит

Голубые изразцы.

Мертвый мальчик в темных ранах.

Убиваясь, плачет мать.

На коврах темно-багряных

Русской крови не видать.

Капли алые на розе

Сохнут. Кто отдал концы?

Мальчика везут в обозе

Мусульманские бойцы.

Ждут у полевой больницы

Новгородец и казах.

Видят длинные ресницы

Смуглой девушки в слезах.

Нам говорили нежные японки

«Охайо!» или «Домо аригато!»,

Что значит «С добрым утром!» и «Спасибо!

И кланялись, надушенные тонко,

И в царстве хризантем и позолоты

Вели к столу: вкусить гиганта краба.

Сырая бледно-розовая рыба

Была вкусна. И пестрые салаты,

И сладкие пахучие приманки.

На черном лаке нежные рисунки:

Цветенье вишен в вечности, в Киото.

Я что-то вспоминал, но смутно, слабо.

Буддийский храм на золотом закате

С резным драконом, с цаплей на тропинке.

И небо. Небо, золотое небо!

И желтое кимоно на японке.

В соседстве Большого Каньона,

Где кондоры в небе висят,

Песчано-кремнистая зона:

Под солнцем лежит Аризона,

Похожий на Мексику штат.

Там кактусы (два миллиона!)

До самого до небосклона,

Высокие свечи, стоят.

Там ползают пестрые змеи —

И суслики, прыгнуть не смея,

Там жалко предсмертно свистят.

А ночью — иная планета?

В молчании звездного света

Горит немигающий взгляд:

Не кактусы — нет, вурдалаки,

Утопленники в полумраке

Слетаются в мертвый отряд

И пляшут в безмолвной пустыне,

В холодной ночи темно-синей,

Где кактусы утром стоят.

От волков и от овечек

Бесполезно в темный лес,

А сосед мой — человечек:

Полуангел-полубес.

Я кружиться в хороводе

В одиночку не могу,

Я китайца в огороде

Ухватил бы… за ногу.

Ни Пегас, ни белый лебедь

Не везут меня к луне,

Я валяюсь в синем небе

С черной вечностью на дне.

И в дуду, дурак-старатель,

Дую из последних сил,

Но бессмертия, читатель,

Я — увы! — не заслужил.

Я — недорезанный буржуй. (Надеюсь,

Теперь уж не дорежут.) Ананасов

И рябчиков жевать не приходилось,

А приходилось — мерзлую картошку,

Изысканного розового цвета,

Противно сладковатую. И рыбу

Копченую — и жесткую настолько,

Что надо было ею бить нещадно

По мраморному бюсту королевы

Виктории, чтоб размягчить. И соли

В ней было столько, сколько в океане.

Как хорошо, что нас не расстреляли!

Ведь если бы прихлопнули, то как бы

Я дожил до восьмидесяти? То-то.

Но это, милый, не твоя забота.