Было очень тяжело. А ему вдвойне – совсем недавно искалеченное бедро частенько реагировало на эту учебу резкой, острой болью, а потом накатывала такая слабость, что ни руками, ни ногами не двинуть. Медведь только скрежетал зубами и удваивал нагрузки. А еще иногда после отбоя он забирался в самый дальний уголок каптерки, благо каптенармус оказался своим парнем, и с остервенением мял и плющил исполосованные шрамами четырех операций мышцы, не замечая катящихся градом слез...

Правда, был один человек, который с какой-то братской теплотой относился к Игорю... Кобра. Резо Габелия. Старшина-«сверчок». Его самый первый учитель. Теперь Резо был другим, с затаившейся в глазах грустью. Повидал, видно, многое за три года в Отряде...

И Игорь получил свой Берет. За четыре месяца прошел восьмимесячный курс, чем удивил не только сослуживцев, но и самого Батю. И с достоинством занял место «замка» РДГ старлея Князева. Или просто Шаха...

И потекла служба...

А через год Медведь отправился в свой первый очередной отпуск.

...Игорь, как всегда, никого не предупредив, свалился, словно снег на голову.

Он позвонил в родную дверь всего один раз и прикрыл пальцем глазок, хотя это-то уже было лишним – так звонить умел только он. Из всего многоголосого разнообразия звонков из-под его пальца всегда вылетал один-единственный, настойчиво-требовательный, категоричный «Дзинь!!!».

Дверь распахнулась почти сразу, и на пороге появилась Лена.

Растрепанная, только-только из душа, в невесомом халатике, она растерянно хлопала своими зелеными глазищами, ничего не понимая:

– Ты?

– Не, не я – это моя субстанция, а я сейчас в Монте-Карло!

– А я, дура, испугалась!

– Чего?!

– Что это с твоей службы приехали, что ты...

– Не каркай! – Игорь сграбастал по-медвежьи жену в охапку и нежно поцеловал в пухлые губы. – Ворона ты моя!

Лена, настоящая степная, таврическая хохлушка, носила копну роскошных иссиня-черных вьющихся волос, спускавшихся до самой... До кобуры, короче говоря. И даже ниже... Она была удивительно похожа на цыганку, да еще и гадать умела на кофейной гуще как настоящая ворожея. Медведь и называл ее любя «моя домашняя ведьмочка».

– Домой-то впустишь? Или пойти покурить на лавочке внизу, пока выйдет кто?

– Дурак, да? – Она отклонилась назад, опершись возмущенно своими кулачками в могучую грудь Игоря. – Отпусти! И иди давай в ванную – от тебя несет, как от лешего. Где только тебя носило?!

– Где носило – там теперь нет! – Медведь улыбался во все тридцать два.

Опустив жену на пол из своих объятий, он смачно шлепнул ее по пухлому заду.

– Солдафон! – делано-возмущенно произнесла Лена. – И замашки у тебя казарменные! Ну-ка марш мыться! И не мешать, пока не позову – мне мужа с дороги накормить надо, а я еще не готова! Ясно?!

– Так точно! – рявкнул Игорь.

Так безоговорочно Медведь подчинялся только двоим людям – ей и Бате.

Видно было, что его не ждали. Вернее, ждали, конечно, но не теперь. Да оно и понятно. Полтора месяца назад Лена приезжала к Игорю на службу, с тем чтобы вернуться в Одессу вместе – его очередной намечался на середину июня. Но, как это бывало частенько в его жизни и после, в дверь гостиничного номера постучался посыльный и вытащил Медведя из теплой жениной постели сообщением, что группа Шаха срочно отбывает по приказу Бати. Сборы были, как всегда, короткими. Как и прощание. Игорь жил по принципу: «Прощаться нужно, как до завтра, а встречаться, как будто не виделись сто лет»...

...А Ленка уехала из Москвы в одиночестве. Уехала ждать. И молить Бога, чтобы ее сумасшедший Медвежонок поскорее вернулся и по возможности не во «внеочередной» отпуск, а в нормальный, человеческий, пусть и меньший. И никто, даже сам Господь Бог не мог сказать, сколько продлится эта командировка и в каком состоянии вернется Игорь. Лене оставалось лишь надеяться на лучшее да делить свои переживания с самой близкой подругой – подушкой. Ибо место и род службы Медведя были за семью печатями для всех. Даже в семье старались поменьше говорить об этом...

...Игорь не узнавал свой дом. Оставалось только молча удивляться, как эта простая деревенская девушка сумела все здесь изменить за год. Эта трехкомнатная квартира, в которой Игорь если и не родился, то уж точно вырос, в которой жили его родители, преобразилась неузнаваемо. Конечно же, старики всегда с нетерпением ждали домой своего сумасбродного сына, особенно из армии, но теперь... Где только не висели его фотокарточки! Одного, с Леной, с друзьями-«однополчанами»... И идеальный, почти армейский порядок, что никогда не было свойственно его матери. Короче, зная домочадцев, можно было точно сказать, кто в доме хозяин, вернее, хозяйка.

«Чудеса творятся или я сплю?» – думал Медведь, заглядывая в каждую дверь.

– Что происходит в этом доме, Лен?

– В этом доме ждут своего вояку.

– А казарменный порядок тут при чем?

– А чтобы адаптация к гражданке проходила безболезненно, не отвлекая внимания на разбросанные вещи и незастеленные кровати, – есть дела и поважнее этого.

– Психолог х-х... Кхм-кхм-мм-ы!

– А вот выражевываться запрещено! – Она повернулась к Игорю, оставив в покое плиту, на которой уже что-то шипело, шкварчало и побулькивало.

– Не буду больше.

– И не будь! Там, на службе, я знаю, вы говорите на двух языках: уставной и мат. А дома, будь добр, дорогой мой муженек, говорить по-русски. Да и вообще! Перед тобой кто, солдат или молодая красивая девушка?

– «Или»! – Лена опять оказалась в медвежьих объятиях.

– Фу-у! Леший! Вонючка! – Она притворно отбивалась от Игоря. – Команда была мыться, а то у меня сгорит вся стряпня. Все! Банный день!

– Есть! – приложил Игорь руку к несуществующему козырьку и четко, словно на плацу, выполнил команду «кругом!» – «левая пятка, правый носок»...

– К пустой голове? – раздалось вслед.

– А это только ты видела и никому не скажешь. Да?

– Иди уже, Топтыгин...

Игорь вышел из кухни и, разведя руки в стороны, дотронулся до стен маленького коридорчика, словно обнимая:

– Ну, здравствуй, дом... Год не виделись...

А потом было буйное, веселое застолье. С родителями, школьными друзьями и соседями. Игоря встретили истинно по-одесски – всем гамузом. Стол ломился от разнообразия. «Когда только успела? – удивлялся Медведь жене. – Да и из чего – холодильник полупустой был, сам видел?»

Только за заботами армейскими Игорек стал забывать понемногу, как это бывало всегда. По-одесски. Когда всем гамузом... Просто все! Никто никому ничего не говорил, потому что так было испокон веку – каждый пришедший приносил с собой то, что было в доме: кто винегрет или оливье, кто свежекопченую рыбу (Одесса же!) или даже балычок(!), кто шпик или почеревочек, пироги, пирожки с чем угодно, фаршированную рыбу, фрукты-овощи от родни и, конечно же, «самограй»[48] , вкусовому разнообразию и крепости которого не было предела, а иногда и чистый спиртячок... Кто во что горазд. Но столы на таких гулянках всегда были шикарными.

И расходились с таких посиделок ближе к утру.

И уж почти перед самым рассветом угомонились Игорь и Лена, провалившись в объятиях друг друга не в сон, в какую-то тревожную полудрему...

Медведю привиделось что-то суровое, оно заставляло его тело поминутно вздрагивать и выкрикивать что-то нечленораздельное. Лена смотрела на своего такого любимого и такого незнакомого мужа, подперев щеку кулачком, и думала о своем, женском. Да так и уснула, разметав копну волос по подушке, прижавшись к такому большому и родному, беспокойному даже во сне телу...

– ...Вы, милочка, когда в последний раз были у гинеколога? – проговорил седовласый врач, безбожно картавя.

Если уж совсем похоже, то прозвучало это так:

– Ви, мигочка, када в посгедний газ били у гиниколуга? – Одесса. Еврейская и, надо сказать, самая надежная в плане диагноза больница. Ну и персонал соответственно – надежный – «стагая», не выговаривающая половину русского алфавита «гвардия».