Заложников играли сами бойцы. Менялись по очереди, причём каждый обязан был побывать с обеих сторон. Сначала дурачились. Богдан изображал перепуганную старуху так, что Белов отвернулся к стене, пытаясь не засмеяться. Гриша требовал вернуть ему документы и грозил написать жалобу. Потом я дал вводные, от которых веселье закончилось. Человек не может идти. Человек почти не слышит. В шоке и не понимает, кто перед ним. Боится прикосновений. Ищет родственника и отказывается уходить. Всё знакомое. Мы видели таких совсем недавно.
Али посадили в дальнюю комнату и велели не доверять никому. Он справился настолько хорошо, что после упражнения боец, который должен был его эвакуировать вышел в коридор злой и мокрый от пота.
— Он специально всё усложнял!
— Ему приказали, — сказал я.
— Да я понимаю, но…
— На следующем занятии ты будешь на его месте.
После своей очереди парень спорить перестал. Особенно тяжело приходилось, когда условный заложник цеплялся за одежду, мешал двигаться, перекрывал сектор стрельбы и шумом выдавал место положение группы бойцов, которые его эвакуировали. Седов начинал злиться почти сразу.
— Да что ты его уговариваешь? — бросил он однажды Али. — Силой взяли, и вывели!
Тот не ответил. Продолжил спокойно разговаривать с сидевшим у стены бойцом. Потратил меньше минуты. Поднял его и вывел. На разборе Витя опять сказал, что в настоящем деле на подобное времени не будет.
— А сколько у тебя ушло? — спросил я.
Он промолчал. Его условного заложника пришлось выводить вдвоём, после небольшой потасовки, во время которой группа была практически беспомощна перед противником.
Медицина оказалась не легче стрельбы. Чернов с Беловым гоняли нас без всякого уважения к прежним заслугам. Учебные расходники уходили пачками. Пальцы, уверенно работавшие с оружием, неожиданно путались в упаковках и застёжках. На столе получалось почти у всех. На земле, в снаряжении, после нагрузки — значительно хуже. Когда вместо спокойного товарища перед человеком оказывался «раненый», который стонал, мешал и не хотел лежать как надо, всплывало столько ошибок, что Чернов иногда просто останавливал занятие.
— Сначала посмотрите и подумайте, что и как будете делать, — говорил он. — Вы торопитесь, а потом приходится всё начинать сначала и переделывать. Так больше времени теряете.
Однажды, когда Чернов забраковал уже третью неправильно наложенную повязку, Седов не выдержал:
— Я настоящих перевязывал. Под огнём.
— Верю что перевязывал, — ответил Чернов. — Как и почти каждый из нас. Но сейчас придётся сделать, как я сказал.
Я наблюдал из дверей. Витя посмотрел в мою сторону, ожидая поддержки. Я кивнул на учебные материалы. Он повторил. Получилось лучше. Но вечером в столовой я услышал, как он говорил соседу:
— Развели здесь. Врач командует, связист командует. Скоро повариха нас строить начнёт.
Когда я подошёл и сел рядом, разговор закончился.
Примерно через две недели стало видно, кого можно ставить старшим. Али не повышал голоса без необходимости. Умел выслушать и принять решение, не превращая каждое замечание в спор о старшинстве. Люди быстро начали смотреть на него, когда возникала заминка. Гриша хорошо работал сам, однако, получив сразу несколько вопросов, торопился ответить всем. Ему требовалась практика. Богдан ворчал на тех, кто не осваивал материал сразу, а потом оставался с ними после занятий и объяснял то, что не получилось днём. Муса редко вмешивался в разговоры. Зато не боялся принимать решения. Однажды он сам остановил своё упражнение: не был уверен в том, что видит. За это я его похвалил. Седов после разбора подошёл ко мне.
— Он же задачу не выполнил.
— Правильно сделал, что остановился.
— Ты раньше иначе рассуждал.
— Раньше мы тоже людей зря не убивали.
Витя поморщился.
— Я не про это. — Но объяснять, про что именно, не стал.
С ним я разговаривал уже несколько раз. Он слушал, соглашался, а потом всё повторялось. Свои ошибки объяснял обстоятельствами, чужие — неспособностью человека служить. Замечания от тех, кто был моложе, воспринимал как личное оскорбление. При этом стрелял хорошо. Физически держался крепче многих. Отдельную задачу выполнял быстро и уверенно. Мне всё ещё хотелось верить, что он притрётся. Но увы…
Последнее занятие с его участием началось на стрельбище. К середине дня люди устали. Именно на это мы и рассчитывали: посмотреть, как сохраняются внимание и дисциплина, когда руки уже тяжёлые, а голова просит перерыва. Седов получил назначение оставаться на своём месте до отдельного распоряжения. Но он ушёл. Не из-за опасности, не из-за неисправности. Решил, что на соседнем участке нужна его помощь и он лучше понимает происходящее. Занятие остановили. Я подошёл, когда Витя уже объяснялся со старшим.
— Мне показалось…
— Приказ слышал? — спросил я.
— Слышал. Но там задержка была.
— Об угрозе тебе кто-то сообщил?
— Нет.
— Разрешение уйти получил?
Он посмотрел на меня.
— Серый, я не в самоволку пошёл. Я помочь хотел.
Вокруг стояли люди. Никто не вмешивался.
— Оружие сдашь ответственному. Снаряжение — Равилю. Дальше ждёшь меня в штабе.
Лицо у Седова изменилось.
— Ты сейчас серьёзно? Из-за этого?
— Ты знаешь условия.
Несколько секунд мне казалось, что он сейчас откажется. Потом Витя резко повернулся и пошёл к столам.
В кабинете он сидел уже в гражданской одежде. Рядом стояла сумка. Видимо, успел сходить в казарму. Я закрыл дверь, сел напротив.
— В группе ты больше не служишь.
Седов смотрел мимо меня и криво усмехнулся.
— Уже понял.
— Расчёт получишь сегодня. Машина отвезёт, куда скажешь. До вокзала. Или до города, если надо.
Он снова угрюмо хмыкнул.
— Щедро. Серый, ты хоть понимаешь, как это выглядит? Я к тебе приехал. По старой памяти. Дома сказал, что нашёл нормальную работу. А ты меня перед пацанами…
Он осёкся, стиснул зубы.
— Приказ ты нарушил перед ними же. И не в первый раз. — пожал я плечами — Я и так долго терпел твои заскоки.
— Да плевать мне сейчас на приказ! Я тебе про другое говорю.
— А я про него. — С нажимом проговорил я. — Тут не банда батьки Махно, тут нет анархии, и свободы, тут жесткая дисциплина. Ты болт забил на мои слова, ну так не обижайся, что болт могут забить уже на тебя.
Витя встал, прошёл до окна. На площадке бойцы выгружали ящики с боеприпасами из машины. Кто-то поднял голову, увидел его и сразу отвернулся.
— Подобрал вокруг себя… удобных, — сказал Седов. — Кивают все. Хорошо устроился.
Я почувствовал, как поднимается злость. Переждал.
— Можешь считать так. — Спокойно ответил я.
Он повернулся.
— И что теперь? Мне ещё спасибо сказать?
— Нет. Подпишешь обходной лист, заберёшь деньги. Дальше сам решишь, где работать.
— Хрен с тобой Серый — Сжал он зубы — Но пацанам я расскажу, как у тебя тут служится. Чтобы кто-то ещё на эти грабли не наступил.
Я посмотрел на него. Витя ещё не понял. Сказал сгоряча, рассчитывая задеть.
— Сядь, — произнёс я, вытаскивая из кобуры пистолет и кладя его перед собой.
— Что? — Он удивленно уставился на ствол.
— Сядь говорю, Виктор.
На этот раз он услышал голос. Медленно вернулся к стулу. Я достал его договор и положил его рядом с пистолетом. Открыл нужную страницу.
— Это твоя подпись?
Он посмотрел.
— Моя.
— И здесь?
— Серый…
— Здесь тоже твоя?
— Да.
Я придвинул документ ближе.
— Тут написано, что после увольнения обязательство остаётся. Ни о базе, ни об оружии, ни о людях ты никому не рассказываешь. Фамилии, командиры, расположение, состав — ничего.
Седов смотрел на меня уже без усмешки.
— Я не собираюсь левым говорить, только своим…
— Я услышал, что ты сказал. — Перебил я его — Поэтому предупреждаю сейчас, пока ты ещё здесь.
— Ты мне угрожаешь? — спросил Витя.