Предательство. Дезертирство. Сдача в плен. Сотрудничество с противником. Разглашение сведений о группе, её людях, командирах, расположении и задачах. Убийство сослуживца. Наказание — смерть. Без срока давности и независимо от того, где окажется виновный. Я дочитал и положил договор на стол. В комнате было тихо. Потом с заднего ряда негромко произнесли:
— Сурово у вас, Сергей Сергеевич.
Несколько человек усмехнулись.
— У нас, — поправил я. — Теперь уже у нас.
В первом ряду сидел Виктор Седов. Старый знакомый по Афганистану, служивший так же, как и я в Асадобаде, только в другой группе. Крепкий мужик, хороший солдат. Когда-то я без раздумий согласился бы пойти с ним на любой выход. За прошедшие годы мы с ним ни разу не виделись. Приехал он по рекомендации общего товарища. Сейчас Витя покачивал в пальцах карандаш.
— А если начальство не с той ноги встало?
— Поэтому взыскания оформляются, — ответил я. — С указанием причины. Учёт ведёт Равиль. Если считаешь, что наказали неправильно, приходишь ко мне.
— А если ты наказал?
— Значит приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
Седов хмыкнул. Я посмотрел на него, потом на остальных.
— Кто передумал, может встать сейчас. Получит расчёт, деньги на дорогу и уедет. Обязательство о неразглашении останется. Остальные условия начнут действовать с сегодняшнего утра.
Никто не поднялся. По лицам я видел: главное они услышали, но до конца не поверили. Слишком хорошо знали меня прежнего. Кому-то я был сослуживцем, кому-то работодателем или командиром, кому-то человеком, который помог с работой или лечением. Парни послушали и решили, что это для порядка. Как угроза лишить увольнительной, которую командир произносит на каждом построении, а потом забывает. Ну что же, как всё это работает, и им и мне придется проверять на практике…
Начать подготовку мы решили с самых простых вещей — с утренней пробежки. Пробежка была короткой, темп — умеренным. Чернов настоял, чтобы первые дни работали без дополнительного веса. Я согласился, хотя мысленно счёл такую осторожность излишней.
На первом подъёме перестал считать. Воздуха вдруг стало меньше, дорога длиннее, а собственное дыхание — слишком громким. Старое ранение под лопаткой отозвалось тянущей болью. Я сбавил темп и с раздражением обнаружил, что сразу стало легче. Рядом сопел Равиль.
— Чего молчишь? — прохрипел я.
Он повернул ко мне красное лицо.
— Берегу силы, чего-то я сегодня не в форме…
Позади захромал Гриша. Чернов, ехавший следом на УАЗе, остановил машину ещё до того, как я успел подать команду. Гриша попытался объяснить, что сейчас расходится. Доктор выслушал, велел сесть в машину и на этом обсуждение закончил. До казармы добежали без него. Богдан долго стоял, уперев руки в колени. Один из бывших разведчиков сел прямо на ступеньки. Другие держались лучше, но и у них веселья на лицах не наблюдалось. В собственной памяти все мы оставались примерно такими, какими уходили с войны. Выносливыми, привычными к нагрузкам, способными терпеть сутками. Мирная жизнь, тюрьма, госпиталя, и отсутствие тренировок внесли поправки, которые никто не торопился учитывать.
Чернов учитывал. К обеду у него появился список ограничений по каждому. У кого спина, у кого колени, у кого последствия ранения. Одного отправили на обследование, двоим изменили программу.
— Жалеть нас будешь — ничего не выйдет, — сказал я ему.
— Так надо Серый. Если их сразу нагрузить по полной программе, мы только хуже сделаем, а я собираюсь вернуть их в строй. Ты мешать не будешь?
Пришлось пообещать.
На стрельбище пошли после обеда, тогда же и выдали оружие. За прошедшие дни стрельбище более-менее привели в порядок. Убрали мусор, скосили лишнюю растительность, расчистили подходы, восстановили навес. Нужно было ещё поправить насыпь, на краю площадки стоял экскаватор, но пользоваться объектом уже можно было. Строителей перед нашим приездом вывели.
Я посмотрел на стоящие под навесом ящики. Экономить боеприпасы нам не требовалось. Впервые за долгое время можно было строить занятия исходя из того, сколько человеку нужно работать, а не сколько патронов разрешили списать. Этой возможностью я собирался воспользоваться полностью. Однако первые часы прошли без стрельбы. Проверили оружие, снаряжение, выполнение команд. Люди ворчали, но делали. Седов закончил раньше остальных, стоял в стороне. Я приказал ему снова всё повторить.
— Серый, мы это ещё в учебке проходили. — Возмутился он.
— Значит, вспомнишь быстрее.
Потом начали стрелять. Очень скоро выяснилось, что уверенность в собственных навыках у многих сохранилась лучше самих навыков. Кто-то торопился, кто-то после первых выстрелов забывал обо всём, чему его только что учили. Усталость делала своё: плечи забивались, руки начинали дрожать, внимание рассыпалось. Я тоже получил замечание. От Равиля. Хотел было ответить, потом посмотрел на него и молча повторил упражнение.
Занимались до вечера. Сделали перерыв на еду, проверили состояние людей и продолжили. К сумеркам новая форма перестала выглядеть выставочной. На коленях появилась земля, на рукавах — пыль. Ботинки, которыми вчера любовались, пришлось чистить щётками. В тетради замечаний к снаряжению прибавилось несколько страниц. Богдан снял разгрузку, ощупал бок.
— Здесь подсумки переставлять надо.
— Ты вчера говорил, удобно.
— Вчера я перед зеркалом стоял.
Первые взыскания появились на второй день. Двое опоздали на утреннее построение. Один решил, что успеет докурить, второй искал перчатку. Оба пришли с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Я назвал суммы и велел Равилю занести их в ведомость. Куривший усмехнулся.
— Сергей Сергеевич, это всерьёз?
— Да.
Улыбка исчезла. После обеда один из бойцов оставил на стрельбище часть выданного имущества. Нашли при проверке, вернули владельцу. Вместе с взысканием. К вечеру все уже обсуждали деньги.
На третий день Седов сцепился с молодым парнем из охраны. Началось с замечания, закончилось толчком и ответной бранью. До драки не дошло — их растащили. Я выслушал обоих, опросил тех, кто стоял рядом, и оштрафовал каждого. Витя пришёл ко мне сразу после ужина.
— Это урод мне хамил.
— Ты его толкнул.
— Потому что он…
— Я слышал. Его тоже наказали.
Седов досадливо поморщился.
— Ты мне за полдня больше снял, чем я за неделю заработаю.
— Суммы ты знал.
— Серый, ну мы же свои. — Буркнул Витя
— Поэтому ты решил, что тебе всё можно? — Идти на попетую я не собирался.
Он посмотрел на меня с недоумением. Кажется, именно тогда впервые понял, что подписи в договоре что-то значат.
Через неделю Равиль выдал людям расчётные листки с начисленным заработком и удержаниями. После этого правила перестали быть поводом для шуток. Один из нарушителей получил предупреждение, что следующий проступок оставит его вообще без зарплаты за месяц. На построение больше не опаздывали.
Подготовка шла каждый день и занимала всё свободное время. Утром физические занятия, затем стрельбище, связь, медицина, работа на местности. Вечером обслуживание оружия, разбор ошибок, подготовка имущества на завтра.
Иногда после ужина снова поднимались и ехали заниматься. Патронов не жалели. Стреляли много, работали боевыми, и от этого требования к порядку становились только жёстче. Любая команда на прекращение огня исполнялась немедленно. Человек, которому требовалось дважды объяснять, почему нельзя спорить на огневом рубеже, нам не подходил.
Один такой уехал уже в конце первой недели. Без долгого разговора. Был предупреждён, нарушил повторно, начал доказывать, что ничего страшного не произошло. Я велел сдать имущество и получить расчёт. После этого спорщиков заметно поубавилось.
Пока у нас не было учебного городка, почти заброшенные здания, стоящие на территории базы, мы тоже использовали в учебных целях, отрабатывая действия внутри помещений. Там, где находились люди, изображавшие заложников, боевых патронов не было. Я достаточно насмотрелся на настоящие ранения, чтобы не устраивать их ради убедительности учёбы.