Литмир - Электронная Библиотека

«Зато у меня есть чек! – счастливо пропищала та безрассудная часть меня, которая даже сейчас не сводила с этой злосчастной бумажки глаз. – А у этого внучка – богатая бабка, явно привыкшая держать его в ежовых рукавицах. Ничего, потерпит!»

«Откажись, откажись! Откажись сейчас, пока еще не поздно! – басила другая часть, а потом добавила: – Верни чек!» – и я поняла, что правильно делала, что никогда ее не слушала. Пф-ф, это же надо, предложить такую глупость!

– Кстати, какой у моего внука диагноз? Если судить по тому, что я о нем рассказала, – неожиданно поинтересовалась бабушка Цубаки. Я вскинула голову и моргнула несколько раз, проследив взглядом за тем, как она почти ласково ведет пальцем по краю своей чашки, прежде чем посмотреть на антикварные напольные часы.

– Предполагаю, депрессия, – ответила я ей, не думая. Тут даже такой, как мне, лишний раз думать не нужно было. – Скрытая и высокофункциональная.

– Разве депрессия не вызывает у мужчин половую дисфункцию? Я в одном журнале читала.

– Да… Бывает такое.

– Плохо, – запричитала она. – Очень плохо. Я хочу правнуков. Тогда тем более надо лечить.

– Возможно, также имеет место расстройство адаптации… Но это я смогу понять только после того, как его увижу.

Если бы я знала, что эти слова сработают как мистическое заклинание, я бы их не произносила.

Сначала где-то за панорамными окнами, золотистыми оттого, что время уже близилось к полудню, звонко хрустнул гравий. Потом где-то там же низко и зло взревел двигатель продавившего его автомобиля, въезжающего на территорию особняка. Бабушка Цубаки и дворецкий, о существовании которого было легко забыть, друг за другом повернули головы на звук. Я тоже посмотрела – робко, приподнявшись с края дивана, чтобы увидеть там, за окном, с визгом припарковавшийся хромированный джип.

– Ох, а то я думаю, чего свежие фрукты на рынке так подорожали…

Если я и представляла себе как-то торговцев фруктами, то не так. Совсем не так.

Он вошел через несколько минут в предварительно распахнутые дворецким двери, и по пятам за ним сочился не по-июньски холодный воздух, будто он привел осень вместе с собой, как послушного щенка. В нос ударил резкий запах дорогого мужского парфюма, что-то сандаловое, оставляющее странный металлический привкус во рту, как если бы на язык положили монетку. Он будто только что вернулся не откуда-то с базара, а с похорон: черная рубашка, черный приталенный пиджак, длинный черный тренч сверху, струящийся почти в пол, узкие черные брюки со стрелкой, черные лакированные ботинки-оксфорды и даже часы тоже черные из матового кварца. А вот круглый перстень на указательном пальце – платиновый. Темно-красный шелковый галстук смотрелся под его горлом как капля ползущей по груди крови, а по самой шее, с правой ее стороны из-под воротника, к выбритому затылку взбиралась какая-то замысловатая татуировка, навевающая мысли о драконьей чешуе или волнах. В растрепанных светло-русых волосах, похожих на пшеничные колосья, мерцали капли – должно быть, снова прошел дождь, прежде чем солнце выглянуло.

Да, и впрямь какой-то не торговец фруктами… Как, впрочем, и не японец.

Японского в нем было в разы меньше, чем в бабушке Цубаки. Только тот же разрез глаз, явно смягченный какой-то другой, не японской, кровью, и то, что они были под низкими широкими бровями настолько темными, что, казалось, не отражают свет. Совершенно ничего не выражающие и не живые, не перенявшие ни толики бабушкиного тепла, даже когда она улыбнулась ему, не вставая с кресла.

Еще никогда мне не доводилось видеть, чтобы внук приветствовал бабушку не объятиями, поцелуями в щечки или хотя бы ответной улыбкой, а поклоном в пояс. Похоже, это было что-то традиционно японское, что мне, знающей о Японии только то, что написано в меню азиатского ресторана возле дома, было определенно не понять. Как и те слова на их языке, которыми они обменялись, прежде чем бабушка Цубаки упомянула мое имя. Только тогда ее внук посмотрел на меня – кажется, иначе он делать этого и не собирался. Какая-то рябь пробежала по его лицу – гладко выбритому, надо сказать, и чего бабушка Цубаки сетовала? – когда она повторила мое имя еще раз. Кроме него я поняла из их диалога только «хай», что означало «да», и «кудасай», что означало «пожалуйста». Именно эти слова доносились из-за стены комнаты моего задрота-соседа в съемной квартире чаще всего.

– Лапочка, – обратилась ко мне наконец-то бабушка Цубаки, когда я неловко подвинулась на диване, чтобы ее внук мог сесть на другом его краю (чего он, конечно, не сделал). – Познакомься с Мисато. Мисато, это Виола.

– Ми-са-то.

Я повторила по слогам, пытаясь не столько запомнить, сколько распробовать и понять. Без сомнений, я сделала это совершенно тихо, не громче той мошки, что летала над полусгнившей гортензией. Однако именно в тот момент мужчина метнул на меня резкий взгляд исподлобья, как будто услышал.

И как будто сразу же возненавидел.

Такие тонкие губы с опущенными уголками всегда делают выражение лица недовольным, даже если это не так. Но сейчас, когда недовольство было оправданным и настоящим, лицо его и вовсе стало выглядеть убийственно.

– Бабушка, – произнес он, и это было единственное слово, которое он сказал, прежде чем вытянуться во весь рост, сжать в кулаке снятые замшевые перчатки – тоже черные – и снова перейти на японский. На нем он говорил быстро и рублено, весь этот язык напоминал для меня нескончаемый армейский приказ, хотя на самом деле голос у него был мягким, совершенно не соответствующим такому мрачному образу; немного хриплый, вероятно от сигарет, горечью которых тянуло от него, когда он обошел диван и встал между мной и Цубаки.

«Кажется, мне все-таки придется вернуть чек», – стала догадываться я, заметив, что даже дворецкий незаметно ретировался из комнаты. Бабушка Цубаки вскинула подбородок и вцепилась в подлокотник ногтями, и их разговор зазвучал резче, громче, пока просто повышенный тон не стал оглушительным.

Я незаметно вынула из кармана джинсов телефон, скосила глаза на экран, нашла приложение с аудиопереводчиком и кликнула на японский язык.

«Посмотри на себя! Мы ссоримся при посторонних. Ты раньше никогда так себя не вел!»

«Раньше я был ребенком, Цубаки-сама. Перестаньте лезть в мои дела!»

«Это дела водопад».

«Ты хочешь танцевать меня!»

«Будь вежлив! Эта лягушка здесь пела, не ешь их».

Хм. Видимо, до синхронного перевода языковому искусственному интеллекту все еще далеко… Хотя суть я определенно уловила.

– Мисато, стой!

«Эта лягушка» втянула голову в плечи и почти пригнулась, когда Мисато с характерным свистом развернулся на каблуках ботинок и ринулся к двери. Там, возле нее, еще закрытой, потому что дворецкий трусливо сбежал, он положил ладонь на ручку, и по тому, как на тыльной стороне ладони проступили сухожилия, я поняла: если бы эта дверь была чуть дешевле, эту ручку он бы оторвал и унес с собой. Только за секунду до того, как выйти, он все-таки повернул голову, мазнул взглядом по своей устало вздохнувшей бабушке и остановил его на мне.

Взгляд был короткий, как удар линейкой по пальцам. Не особо сердитый, вопреки ожиданиям, но оценивающий. Будто я была не человеком, а новой и неприятной переменной в задаче, от которой у него разболелась голова. После этого он сказал что-то опять по-японски. Переводчик в моем телефоне задумался, мигнул и выдал:

«Жареная курица не подписывает окно»

Я поспешно заблокировала экран.

– Вот, – сказала бабушка Цубаки наконец, когда Мисато вышел и трещащее в комнате напряжение наконец спало. – Теперь ты сама видела.

Потом медленно разжала пальцы на подлокотнике и опять вздохнула. Так по-старчески, что мне почти стало ее жалко. Пришлось напомнить себе, как ловко она манипулировала мной сначала самоубийством, а потом деньгами, чтобы завести сюда, в этот тупик. Из которого мне, похоже, теперь удастся выбраться, только если я пробью его своей головой.

6
{"b":"982776","o":1}