Слова накрыли меня горячей, сокрушительной волной.

Двадцать лет Дмитрий покупал меня подарками, откупался подачками, требовал повиновения. Ни разу в жизни мужчина не говорил со мной с такой обнаженной, первобытной искренностью. В глазах Сергея не было расчета, не было страха перед трудностями. Была лишь огромная, взрослая мужская нежность.

— Сергей… — я зажмурилась, слезы обожгли холодные щеки. — Посмотри на меня. Мне сорок два года. За плечами растоптанная жизнь, суды, двое подростков, грязь чужих любовниц. Я разодрана в клочья. У меня внутри всё замерзло.

— Я отогрею, — выдохнул он мне в самые губы, сминая пальцами ткань моего пальто на пояснице, притягивая еще ближе. — Слышишь меня? Отогрею. Клянусь тебе. Ты самая красивая, самая желанная женщина на этой земле. Твое прошлое умерло вчера на кладбище.

— Я боюсь, Сергей, — прошептала я, упираясь ладонями в его широкую грудь, чувствуя тяжелый, частый стук его сердца. — Боюсь снова стать зависимой. Снова поверить и остаться у разбитого корыта. Мне нужно время. Нужно встать на ноги самой.

Сергей посмотрел мне прямо в душу своими ясными серо-голубыми глазами. В его взгляде не промелькнуло обиды. Только безграничное, глубокое терпение сильного человека:

— Я буду ждать, Аня. Сколько потребуется. Год, два, десять лет. Но я не отойду ни на шаг. Я буду рядом. Буду встречать тебя с работы, возить Егора на тренировки, учить Полину подавать мяч. Ты свободна решать, когда впустить меня в свою жизнь целиком. Но знать, что ты любима, ты обязана каждую секунду.

Он наклонился и накрыл мои губы поцелуем.

Этот поцелуй отличался от ночной безумной страсти на диване. Он был глубоким, неторопливым, торжественным, словно клятва перед открытым небом. Тёплые губы Сергея согревали мой замерзший рот, язык ласково коснулся моих губ, даря ощущение нерушимой, вечной защиты. Я ответила на поцелуй, прижавшись к нему всем телом, чувствуя, как ледяная броня вокруг сердца дает трещину, сквозь которую пробивается живое, трепетное тепло.

Когда он оторвался от моих губ, дыхание сбилось, щеки пылали:

— Поехали за Полиной. Доктор разрешил выписку к обеду.

Мы забрали дочь из больницы через час. Полина сидела на заднем сиденье универсала, завернутая в теплый пуховый платок, держа в руках стаканчик с горячим шоколадом, купленным Сергеем на заправке.

Дома нас встретил Егор. Сын помог сестре раздеться, уложил на диван, включил мультфильмы.

Вдруг на кухне раздался звонок стационарного городского телефона.

Я подошла к аппарату, сняла тяжелую пластиковую трубку:

— Слушаю.

В динамике раздался тихий, шелестящий голос Ольги Петровны. Голос звучал прерывисто, с глухими хрипами в легких:

— Анна… это я.

Я сжала пальцы на проводе:

— Что вам нужно, Ольга Петровна? Вы вычеркнули детей из завещания, вам мало?

— Прости меня, Аня, — в трубке послышался сухой, старческий всхлип. — Я умираю. Скорая отказалась везти в стационар, отек легких начался. Привези Егора… умоляю тебя. Привези мальчика на полчаса. Я должна отдать ему банковские ключи от швейцарского фонда до приезда милиции. Дима не сам принял яд… я нашла ампулы в сумке Елены. Она подсыпала порошок в капельницу, пока я ходила за водой. Привези внука, Анна. Спаси его долю.

Связь оборвалась короткими гудками.

Я стояла посреди кухни, глядя на молчаливую трубку.

Егор подошел сзади, тихо спросил:

— Бабка?

— Бабка, Егор, — ответила я, поворачиваясь к сыну. — Она призналась. Дмитрия отравила Елена.

Глава 26. Дмитрий сдаётся

Глава 26. Дмитрий сдаётся

Гудки в телефонной трубке умолкли, оставив в кухне глухой монотонный треск.

Егор стоял передо мной, сжимая кулаки в карманах вытертых джинсов, на виске пульсировала синяя жилка:

— Мы поедем к ней?

Сергей подошел сзади, опустил тяжелую ладонь сыну на плечо, заглянул мне в лицо:

— Никаких поездок в одиночку. Старуха может заманивать в ловушку. С Елены станется устроить засаду на квартире свекрови.

— Она задыхается, Сергей, — я медленно положила трубку на рычаг аппарата. — В голосе был предсмертный хрип. Ольга Петровна боится сдохнуть в одиночестве, не успев передать ключи. Если ампулы действительно у нее — это единственный способ закрыть вопрос с наследством и уголовным делом раз и навсегда.

— Едем втроем, — отрезал физрук, снимая куртку с крючка. — Егор сидит в машине у подъезда, пока я не проверю лестничную площадку.

Квартира свекрови в сталинском доме на набережной встретила нас тяжелым духом корвалола, прелой шерсти и угасающей жизни.

Дверь оказалась незапертой, держалась на тонкой латунной цепочке. Сергей нажал плечом, петля вырвалась из трухлявого деревянного косяка с сухим треском.

В просторной гостиной с высокими лепными потолками царил полумрак. На массивном дубовом диване, укрытая полинявшим бархатным пледом, полулежала Ольга Петровна. Ее седые волосы разметались по подушке, лицо приобрело землисто-серый оттенок, губы посинели. На тумбочке возле кровати стояли пустые флаконы из-под капель и разбитый стакан.

Увидев нас, старуха с трудом повернула голову, сухое горло издало свистящий звук:

— При… шли.

Егор шагнул вперед, остановился в двух метрах от дивана, сложив руки на груди:

— Зачем звала?

Ольга Петровна потянула дрожащую узловатую руку к старинной инкрустированной шкатулке на столике у трюмо:

— Возьми… мальчик мой. Возьми шкатулку.

Сергей подошел первым, открыл крышку, проверил содержимое. Внутри лежали две пластиковые банковские карты с эмблемой швейцарского банка, флеш-карта в металлическом корпусе и прозрачный аптечный флакон с остатками мутного желтоватого раствора.

— Это ампула Елены? — спросила я, подходя к изголовью.

— Она… принесла, — прошептала свекровь, слезы текли по глубоким морщинам ее щек, теряясь в старческих складках шеи. — Сказала Диме: «Выпей сердечное, снимет спазм сосудов». Я стояла в дверях палаты, видела, как она спрятала пустую ампулу в подкладку пальто. Дима выпил. Через пять минут захрипел. Она убила моего сына, Анна. Убила ради его подписи на генеральной доверенности.

— А вы молчали, — холодно произнес Егор, глядя на бабку сверху вниз. — Молчали на похоронах, шипели на маму, выгораживали эту тварь.

— Я боялась… — старуха зашлась приступом глухого кашля, судорожно хватая ртом воздух. — Елена угрожала сдать меня в дом престарелых. Сказала, если пикну — обвинит меня в соучастии. Дима оставил фонд тебе, Егорушка. Пятьсот тысяч долларов. Пароль от ячейки — дата твоего рождения. Забирай. Спаси компанию отца.

Егор покачал головой, не прикоснувшись к шкатулке:

— Мне не нужны его кровавые деньги.

— Егор, — мягко позвал Сергей, беря шкатулку в руки. — Это не кровавые деньги. Это средства, заработанные на стройках, украденные у твоей матери и сестры. Твой отец вернул долг перед смертью. Бери.

Сын сглотнул ком, перевел взгляд на меня. Я коротко кивнула.

Парень взял пластиковые карты, убрал во внутренний карман толстовки:

— Прощай, бабушка. Зла на тебя не держу. Но видеть больше не хочу.

Ольга Петровна закрыла глаза, судорожно выдохнула, вжавшись в подушку:

— Прости… Аня. За всё прости.

Мы вышли из квартиры. Сергей вызвал бригаду платной паллиативной помощи через консьержа, оставив деньги на уход.

В двенадцать часов дня в холле главного городского загса стояла прохладная, торжественная тишина.

Мы с Вадимом Сомовым сидели на кожаном диване возле кабинета начальника отдела регистрации. Через панорамные окна лился чистый зимний свет.

Дверь холла распахнулась. Вошла Елена Александровна.

Без норковой шубы, в простом строгом черном пальто, с гладко зачесанными назад волосами. На лице не было прежней надменной спеси. Под глазами залегли темные круги, пальцы нервно перебирали ручку замшевой сумки.

Рядом с ней шел адвокат Резник, вид которого напоминал побитого пса.