— Он болен, Егор. Гордыней своей болен и трусостью.

— Я никогда не буду похож на него, мам. Никогда. Обещаю тебе.

— Знаю, сынок. Ты у меня настоящий мужчина.

Сергей бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, мягко улыбнулся парню:

— Дома перекисью промоем, пластырь наклеим. До свадьбы заживёт, боец. Ты молодец, что сдержался. Могло закончиться хуже.

— Я хотел его убить, дядь Серёж, — глухо признался парень. — Честно хотел. За маму, за Полинку, за эти кроссовки поганые…

— Сила мужчины не в кулаках, Егор, — спокойно ответил Сергей, переключая передачу. — Сила в том, чтобы взять ответственность за тех, кто рядом, когда вокруг всё рушится. Мать защитить. Сестру поддержать. Вот твоя главная работа сейчас. Понимаешь?

Егор помолчал несколько секунд, шмыгнул носом:

— Понимаю.

Мы подъехали к дому, когда на востоке начала светлеть узкая полоска неба. Серые сумерки заливали пустые дворы промозглым холодом.

Ирина встретила нас на пороге с распахнутыми объятиями. Увидев лицо Егора, она ахнула, всплеснула руками:

— Живые! Господи, живые… Быстро в ванную, умываться!

Пока подруга обрабатывала ссадины сына йодом и пластырем, Сергей стоял в прихожей, прислонившись к дверному косяку. Его серый свитер промок от ночной мороси, под глазами залегли глубокие тени.

Я подошла к нему, коснулась шершавого шерстяного рукава:

— Сергей… ты спас нас сегодня. Если бы не ты…

Он перехватил мою руку, сплёл свои тёплые, мозолистые пальцы с моими. Взгляд его потемнел, стал глубоким, обжигающим:

— Перестань благодарить, Аня. Я сделал то, что должен был сделать. Ложись спать. Хоть на два часа прикрой глаза.

— Не смогу уснуть.

— Сможешь. Ради детей. Ты им нужна живая и сильная.

Он поднёс мою ладонь к своим губам, коснулся сухой кожи нежным, долгим поцелуем. По телу пробежала горячая волна, выбивая почву из-под ног. В этой нежности не было требования или спешки. Было обещание быть рядом до конца.

— Я пойду, — тихо сказал он, отпуская мою руку. — В восемь заеду, отвезу Полину в школу. Ты оставайся с Егором, возьми отгул.

— Спасибо, — прошептала я, глядя в его серо-голубые глаза.

Дверь закрылась.

Ирина напоила Егора снотворным чаем, уложила в постель. Сын уснул моментально, уткнувшись носом в подушку. Полина мирно посапывала в детской, ничего не зная о ночной драке.

Мы с Ириной сидели на кухне, глядя в серое утро.

— Дмитрий ушёл к ней с концами, — сказала я, помешивая остывший чай. — Теперь он там насовсем.

— Туда ему и дорога, — отрезала Ирина, зажигая сигарету у форточки. — Нам же проще. Сегодня подаём на развод и алименты. Пусть обеспечивает обоих сыновей по суду.

В коридоре щёлкнул почтовый замок.

Я вздрогнула, вышла в прихожую. Сквозь узкую щель для писем на линолеум упал плотный белый конверт с гербовой печатью строительного комитета и личным штампом Дмитрия.

Я подняла конверт, разорвала край. Внутри лежало уведомление об отзыве доверенностей и требование о добровольном освобождении жилплощади в течение сорока восьми часов.

Глава 15. Сергей рядом

Глава 15. Сергей рядом

Белый лист с синим угловым штампом выскользнул из моих пальцев, спланировав на кухонную клеёнку. Текст уведомления стоял перед глазами резкими чёрными буквами:«Освободить жилплощадь в добровольном порядке во избежание принудительного выселения собственником» .

Ирина загасила сигарету о донышко блюдца, наклонилась над столом, впившись взглядом в строчки:

— Собственником? Каким ещё собственником? Квартира оформлена в совместную собственность при покупке!

— Мать давала часть суммы наличными, — глухо отозвалась я, прижимая ладони к вискам. Пульс стучал в кончики пальцев мелкой острой дробью. — Дима тогда уговорил меня подписать внутреннее соглашение долей. Сказал, формальность для налогового вычета.

— Дрянь расчётливая, — выдохнула подруга, шмякнув ладонью по столу. — Он готовился годами. Стелил соломку на случай, если ты взбрыкнёшь.

В замке входной двери повернулся ключ.

Мы обе вздрогнули. Ирина метнулась к коридору, выставив вперёд локти, готовая к обороне.

— Это я, — раздался из прихожей знакомый грудной бас.

Сергей вошёл, прикрыв дверь, сбросил мокрую от утреннего тумана куртку. На нём был тёмный шерстяной свитер под горло, от волос пахло холодным ветром и свежестью. В руках он держал объёмный бумажный пакет с логотипом круглосуточной пекарни:

— Взял горячих слоек с сыром, детям к завтраку. Как Егор?

— Спит, — Ирина шагнула навстречу, выхватила со стола лист уведомления, сунула ему в грудь. — На, полюбуйся. Наш строительный магнат прислал утреннюю почту. Сорок восемь часов на выселение с вещами.

Сергей пробежал глазами текст. Светлые брови сошлись к переносице, на скулах заходили желваки. Он скомкал плотную бумагу в кулаке, превратив в плотный шар:

— Бумажка для запугивания. Без судебного решения участковый даже порог не переступит.

— А ему не нужен участковый! — перебила Ирина, нервно заправляя рыжую прядь за ухо. — Ты не видел его дружков с перфоратором? Он завтра приведёт бригаду узбеков, они вынесут мебель на помойку, пока Аня будет на уроках!

— Никто ничего не вынесет, — отрезал Сергей, повернувшись ко мне. Взгляд его серо-голубых глаз стал мягким, глубоким, обволакивающим. — Анна, одевайтесь.

Я подняла голову, глядя на его широкие плечи:

— Куда?

— Ко мне. Я же сказал ночью: собираем самое необходимое, учебники Егора, рисовальные принадлежности Полины, зимние вещи. Моя квартира в десяти минутах ходьбы от школы. Тихо, безопасно, девятый этаж, домофон с кодом. Крылов даже близко к подъезду не подойдёт.

Внутри поднялась горячая, удушливая волна стыда. Вся моя учительская гордость, взращённая двадцатью годами безупречной репутации, вздыбилась против этого предложения:

— Нет, Сергей.

Он замер, удивлённо приподняв бровь:

— Почему?

— Мне не нужна жалость, — слова прозвучали сухо, резче, чем хотелось. — Ты уже сделал слишком много. Влез в чужую грязь, полез под кулаки моего мужа, чинил замок посреди ночи. Я благодарна тебе до конца дней. Но прятаться по углам коллег я не стану.

— Жить на чемоданах под угрозой штурма — это гордость? — Сергей шагнул ближе, оперся ладонями о спинку кухонного стула, наклонившись ко мне. — Ты думаешь, я предлагаю угол из жалости, Анна?

— А из чего ещё? — я встала, скрестив руки на груди, отгораживаясь от его подавляющей близости. — Я разорённая сорокадвухлетняя женщина с двумя подростками на руках, с растоптанным браком и судами впереди. На что здесь ещё можно смотреть, кроме как с жалостью?

Ирина шумно выдохнула за спиной:

— Анька, ты дура набитая…

— Выйди, Ира, — тихо попросил Сергей, не сводя глаз с моего лица. — Пожалуйста. Дай нам пять минут.

Подруга посмотрела на нас двоих, поджала губы и молча вышла в коридор, притворив дверь.

На кухне воцарилась звенящая, плотная тишина. Старый холодильник мерно гудел в углу.

Сергей обошёл стол. Подошёл вплотную. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я ощущала исходящий от него жар — чистый, животный, уверенный мужской напор, лишённый Дмитриевой показной надменности. От него пахло кедровым мылом, крепким чёрным чаем и талой водой.

— Посмотри на меня, — произнёс он низким, хриплым голосом.

Я заставила себя поднять глаза.

— Ты слепая, Аня, — он протянул руку, коснулся кончиками пальцев моей щеки. Кожа вспыхнула под его мозолистой подушечкой пальца, по позвоночнику пробежала крупная сладкая дрожь. — Двадцать лет сидишь в своей ракушке, носишь эти серые пиджаки, прячешь волосы, боишься лишний раз рассмеяться вслух. Ты думаешь, я три года ношу тебе мяту в учительскую из жалости?

Дыхание перехватило. Сердце ударило в горло с глухой силой:

— Сергей, не надо…

— Надо, — перебил он, сделав полшага вперёд. Его бедро коснулось ткани моего домашнего платья. Ладонь скользнула с щеки на затылок, пальцы запутались в каштановых волосах, осторожно притягивая моё лицо вверх. — Я смотрел на тебя каждый божий день. Видел, как ты входишь в класс — прямая, строгая, красивая до безумия. Смотрел, как опускаются твои плечи после звонков от мужа. Как гаснет свет в твоих серых глазах, когда он забывает заехать за тобой под дождём.