— Это земля, — ответил я. — Она их приняла и ответила, как умеет. Листьями.

Из толпы к нам протолкался парень в клетчатом жилете под распахнутым пальто, газетчик из «Утреннего курьера».

— Барон! — выдохнул он. — Это ваших рук дело?

— Земля это сделала, — сказал я. — Моё дело было попросить.

— Можно я так и напишу? — Он покраснел до ушей. — И подпишусь на этот раз?

— Подпишитесь. И напечатайте целиком.

Поодаль от толпы я заметил господина в форменной шинели с зелёным кантом. Он неторопливо обходил дубы один за другим и что-то записывал в книжечку.

— Сева, а этот что считает? — Лиза кивнула на него.

— Дубы, — ответил я. — Наверное, очень их любит.

В гостиницу мы вернулись к полудню, и я заснул прямо в сюртуке поверх одеяла. В четвёртом часу меня разбудили мальчишки-газетчики, которые заорали под окнами.

— Экстренный выпуск! — доносилось с улицы. — Дубы зазеленели в январе! Кристаллы доктора Эрдмана погасли!

В гостиной меня ждал румяный и сердитый Гладышев. Моя шуба была на нём нараспашку, а сам он отчитывал Данилу за чай без лимона.

— Голубчик! — Старик поднялся мне навстречу сам и даже не схватился за спинку кресла. — Вернули. Всё моё вернули, до последнего денёчка.

Голос у него дрогнул, и он отошёл к окну, делая вид, что разглядывает газетчиков внизу.

— Проснулся я у княгини среди ночи и сразу понял, — продолжил он. — Сердце стучит моё собственное, ворчливое — ни с чьим не спутаешь. И ревматизм мне вернули, мерзавцы, в те же самые колени.

Лиза рассмеялась и достала из ридикюля его очки.

— Ваши. С того самого табурета.

Гладышев надел очки, поморгал и оглядел меня с головы до ног.

— Ну вот, теперь я вижу, какой вы бледный, голубчик. Немедленно ложитесь обратно. — Он помолчал. — Как вы с ними договорились? Я ведь вам толком ничего и не подсказал.

— Ещё как подсказали. Вы сказали, что их держит неоконченное дело. Я каждому и сказал, что дело кончено.

— И они поверили?

— Пятьсот лет ждали. Им очень хотелось поверить.

Старик долго молчал и смотрел в окно.

— Вот бы и мне так кто-нибудь сказал, — пробормотал он. — Когда придёт мой срок.

— Скажу, — пообещал я. — Только очень не скоро.

Данила принёс с подоконника пачку свежих газет, и Гладышев развернул верхнюю.

— «Утренний курьер», — прочёл он. — «Чудо на Островах. Нынешней ночью старые дубы на Островах покрылись листвой. Листья настоящие и на морозе не вянут». А вот и про вас, голубчик. «Барон Д. утверждает, что это дело земли, а его дело было только попросить». Скромно. И подписано полным именем. — Старик перевернул лист. — «По всему городу погасли кристаллы доктора Эрдмана. У аптеки у Сенной с утра опять очередь, только теперь за деньгами. Доктор Эрдман обещает вернуть их всем до копейки». Ай да Генрих Густавович. Честный дурак, я всегда так говорил.

— А генерал? — спросила Лиза.

— Генерал… — Старик повёл пальцем по строчкам. — Вот. «Его превосходительство, третьего дня помолодевший в лечебнице на десять лет, нынче утром проснулся седым и, по словам домашних, впервые за двое суток выспался».

Старик достал из кармана шубы записку на голубой бумаге, и я сразу передал её Лизе.

— Это вам от княгини, голубчик.

— «Барон, — прочла Лиза вслух. — Ваш профессор выпил всю мою наливку, обыграл меня в вист и прочёл моему мужу лекцию о печени. Забирайте его, пока муж не записался к нему в ученики. Жду вас обоих к обеду в четверг». — Она перевернула листок. — И приписка внизу. «Сирень цветёт. Ксения».

— Тимофей Петрович! — Лиза опустила записку. — Вы же мне обещали бульон!

— Я и пил бульон, голубушка, — обиделся старик. — Сперва бульон, а потом уже наливку. Для равновесия.

Пока они препирались, я достал из стола в спальне аптечный кристалл. Зелени в нём больше не было, и в руке у меня остался кусок мутного стекла за двадцать пять рублей.

Лиза взяла меня за левую руку и по своему обыкновению закатала рукав до локтя. Синева к вечеру сошла почти до самой кисти, и впервые за много дней девушка осмотрела мою руку без недовольства.

— Ты меня и правда забыл, — сказала она тихо. — Там, внизу.

— На полминуты, — ответил я. — Потом ты закричала на весь остров.

— Я же обещала. — Лиза опустила мне рукав. — А поцелуи, между прочим, только за медальон.

— Найду.

Граф Бойков приехал в шестом часу, когда за окнами уже совсем стемнело.

— Простите, барон, обещал быть утром, — сказал он с порога, отдавая шубу Даниле. — С утра весь город на Островах, и я вместе с ним. Князь Карамышев велел заложить сани ещё затемно. Теперь сидит в санях под вашими дубами и рассказывает каждому, что это он вас открыл.

Бойков сел к столу, и улыбка сошла с его лица.

— Подпись на открытом листе я разобрал, барон.

— Ржевуцкий.

— Он самый, — кивнул граф. — Только это полбеды. Юлиан Казимирович не изыскатель. Он председатель Учёного комитета, и все изыскания в казённых и частных лесах империи идут через его стол. К государю в кабинет он входит без доклада.

— Значит, ему открыт любой лес, — сказала Лиза.

— Любой, Елизавета Павловна, и хозяину гнать его со двора не положено. Только и это ещё не всё.

Из внутреннего кармана граф достал сложенную выписку и развернул её на столе.

— Я поднял его послужной список. По бумагам Ржевуцкому восемьдесят четыре года, из них шестьдесят он состоит на службе.

— Я видел его у своего ключа, — сказал я. — Лет шестьдесят на вид, седая бородка, а по снегу ступал куда легче меня.

Мне вспомнилась деревня с серым деревом под колодцем, где полвека назад двое хорошо одетых господ закапывали ящик. Если одним из них был Ржевуцкий, то лет ему тогда было тридцать четыре.

— И третье, барон, — граф разгладил выписку ладонью. — Я велел поднять реестр открытых листов. За десять лет комитет выдал их сорок три. Я успел телеграфировать в два имения из этого списка. В обоих через год после изысканий кто-то лёг спать и больше не проснулся.

— Сорок три ящика, — сказал я.

— Каких ещё ящиков?

— С клеймом: круг и две сходящиеся линии. Один такой мы раскопали под липой у князя Радомирского. Ржевуцкий гостил у князя девять дней, а через одиннадцать месяцев сын князя уснул и проспал три года.

В дверь постучали, и на пороге показался рябой коридорный в зелёной жилетке. Он отступил в сторону и поклонился своему спутнику куда ниже, чем кланялся мне за все эти дни.

— Господин из лесного департамента, — объявил он.

Ржевуцкий вошёл, стягивая на ходу перчатки, и улыбнулся мне той же приветливой улыбкой, с какой встречал меня у ключа.

— Барон. — Он поклонился. — Анатолий Васильевич, рад видеть вас в добром здравии. Елизавета Павловна, сирень ваша ещё жива?

— Жива, — ответила Лиза. — В отличие от ваших кристаллов.

Лекарским чутьём сердце Ржевуцкого снова ощущалось словно сквозь мутную плёнку — ту самую, что я видел у Норова.

Он положил на стол лист с гербовой печатью и сел, не дожидаясь приглашения. Бойков взял лист первым, и я видел, как у него темнеет лицо.

— «Высочайшее повеление», — прочёл граф глухо. — «Целебный ключ первой величины, открытый в имении барона Дубровского Волгинского уезда, со всеми лесами, водами и землями, в коих оный ключ берёт начало, для сбережения и учёных изысканий передать в казённое ведение Учёного комитета лесного департамента. Исполнение возложить на графа Бойкова». — Он поднял глаза. — И внизу собственной рукой: «Быть по сему». Помечено десятым января.

— Житенев день, — тихо сказала Лиза. — Мы в тот вечер были во дворце. — Она повернулась ко мне. — Сева, что это значит?

— Что ключ у меня забирают в казну, — ответил я. — А вместе с ключом и всё, откуда он течёт.

Ключ при моих купальнях был лишь выходом. Начиналась эта вода в Истоке, а Исток поил весь мой лес, до последней берёзы.