— Скажи мне лучше другое, — продолжил я. — Рама, через которую ушёл твой начальник, держит, пока через неё идут люди. Через такую же ко мне на поляну двадцать человек прошли разом. Он мог взять тебя за руку, Нил.

Обожжённые пальцы у Нила мелко задрожали, и Лиза придержала его за запястье.

— Мог, — повторил я. — И не взял.

— Юлиан Казимирович говорил, что за мной вернутся, — выговорил Нил.

— Когда?

— Он не сказал. Он всегда говорит, что вернутся.

— Ящик у берёзы что такое?

— Узел, — Нил помолчал. — Его ставят, чтобы потом сила шла сама. Без людей.

— Куда шла?

— Туда, куда скажут. Мне не говорят, барон, я лаборант. Мне говорят, где мерить.

— А ящиков вы сколько поставили?

— Один, — быстро ответил Нил.

Сердце у него при этом дёрнулось, но так оно реагировало почти на каждый мой вопрос, и я списал это на страх.

— Что тебе обещали за эту работу?

Нил отвёл взгляд к лампе и молчал, пока Лиза не затянула узел бинта.

— Что меня примут, — сказал он наконец.

— Куда примут?

Ответа я так и не дождался, Нил только крепче сжал губы.

— А лет тебе сколько обещали? — спросил я. — Десять? Двадцать?

Парень вздрогнул всем телом, и Лиза едва успела удержать бинт.

Тетрадь была исписана мелким почерком, сплошь цифрами и значками, которых я не понимал. Зашифровано было всё, кроме последней страницы, которую Нил, видно, писал прямо у ключа, второпях и обычными словами.

— Волгинский уезд, имение бар. Д., ключ у купален, — прочёл я вслух. — Стрелка по кругу трижды. Источник первой величины. Купец О., Саратов, по слухам помолодел. Подтвердить пробой.

Лиза перестала бинтовать и посмотрела на меня, держа бинт на весу.

— Откуда вы знаете про купца? — спросил я.

— Юлиан Казимирович привёз, — Нил шмыгнул носом. — Он всегда всё знает раньше нас.

Про Обухова у меня в санатории шептались все, кому не лень, с той самой ночи, когда купец пел в купели про вороных коней. Вениамин ещё до той ночи писал в Саратов про мою воду, а самого Обухова там знала каждая собака.

Кроме тетради, Грач отдал мне бумагу из того же кармана, сложенную вчетверо и с сургучной печатью.

— Открытый лист, — прочёл я. — «Выдан Учёным комитетом лесного департамента для изысканий в казённых и частных лесах». Подпись неразборчива.

— Что за лист такой? — спросил Виктор.

— Бумага, которая разрешает мерить и копать чужую землю, — ответил я. — Предъявит такую изыскатель, и хозяину гнать его со двора не положено.

В декабре я посоветовал князю искать того, кто дал Ржевуцкому в руки лесной департамент. Теперь бумага этого самого департамента лежала передо мной, с печатью и неразборчивой подписью.

— Барон, — Нил вдруг подался вперёд. — Не отдавайте меня в Волгин. Ни исправнику, никому. Там меня найдут.

— Кто найдёт?

— Свои.

Отдать его исправнику я и сам не мог. Исправник первым делом спросил бы, что искали изыскатели на моей земле, а про Исток в столице знать не должны.

Не хватало мне только увеличить количество желающих отобрать мои земли.

— Никуда я тебя не отдам, — сказал я. — Будешь лежать здесь, под присмотром Елизаветы Павловны, а у двери постоит егерь.

Нила колотило так, что у него стучали зубы. Лиза уложила его на койку, а я снял со спинки стула его пальто и подал девушке. Она укрыла им Нила поверх одеяла.

— Спите, — сказала Лиза. — Утром посмотрю ваши ожоги.

Нил послушно закрыл глаза, но по его дыханию я слышал, что спать он не собирается.

Утром ко мне из купальни прибежал Ефим и встал на пороге, комкая в руках шапку.

— Барин, господа серчают, — доложил он. — Вода, говорят, пустая.

— Как это пустая?

— Не щиплет, говорят. Вчера каждая жилка в ней играла, а нынче хоть кашу вари.

В купальне меня встретил майор Кречетов, распаренный и красный, в одной простыне, и с порога погрозил мне пальцем.

— Барон, я тридцать лет в армии прослужил, — заявил он. — Я пустую воду от полной с закрытыми глазами отличу. Вчера в ней каждая жилка пела, а сегодня что?

— А сегодня, Лев Никитич, она отдыхает, — сказал я.

Я присел у края купели и опустил руку в воду. Сила в ней была, только на самом донышке, и шла она из глубины тонкой струйкой, с трудом.

— Ключ ночью потревожили, — объяснил я. — Сила ушла вниз. За день, за два обратно наберётся.

— Кто потревожил? — тут же спросил майор.

— Землемеры, — честно ответил я. — Ключ теперь надо почистить, так что два дня купальни будут закрыты.

Сухомлин возник у меня за спиной, на ходу протирая платком пенсне.

— Барон, а как же вечер под живой елью? — зашептал он. — Афиша уже висит во всех корпусах!

— Вечер будет, Владимир Кириллович. Ель-то светится, ей ключ не нужен.

— Значит, сегодня лечимся елью? — хмыкнул Кречетов.

— Елью и соляной пещерой, — сказал я. — Всем, кто записан в купальню, Ефим даст талон в пещеру.

— Барон, а это не раки воду испортили? — крикнул из предбанника Сыромятников, и вся купальня грохнула смехом.

— Раков, Евграф Порфирьевич, мы в купель не пускаем, — ответил я. — Сами знаете, у нас к ним теперь строгость.

Лиза поймала меня на крыльце, когда я возвращался из купальни, и молча взяла меня за рукав и потянула в кабинет.

Там она закрыла дверь, расстегнула мне манжету и закатала рукав до плеча.

Синева за ночь отступила от локтя до середины предплечья и посветлела, и Лиза поднесла мою руку к окну, чтобы рассмотреть получше.

— Ты мне так и не сказал, откуда это, — сказала она.

— Не сказал.

— Я видела её ещё у ручья, когда ты надевал браслет. И промолчала, думала, сам расскажешь.

— Это лес, Лиза, — сказал я. — Когда Вениамин гнал ток через воду, сила из глубины не поспевала, и вода стала брать её у ближних деревьев. Три берёзы у ключа высохли, а синева вышла у меня на руке. Лес мой, и что болит у него, болит и у меня.

— А сегодня ночью?

— Сегодня ночью то же самое делали нарочно. Вот она и поползла к локтю.

Лиза провела пальцем по краю пятна, там, где синева бледнела.

— Ты прятал это от меня с самого Обухова, — тихо проговорила Лиза.

— Прятал. Думал, само сойдёт.

— Сева, я лекарь. От лекаря синяки не прячут, их показывают ему первому.

— Больше не буду.

— Не будешь, — согласилась Лиза и опустила мне рукав. — Потому что теперь я сама буду смотреть каждое утро.

Я начал было говорить про столицу, и Лиза перебила меня, не дослушав.

— Знаю, что ты хочешь сказать. Что мне лучше остаться дома.

— Оттуда к нам и приезжают такие господа. Там может быть опасно, — подметил я.

— Вот поэтому я и еду, — Лиза подняла подбородок. — Ты едешь туда, где сидят их начальники, а я буду сидеть здесь и слушать браслет? Нет уж. Я еду с тобой, и еду как лекарь.

Браслеты на наших руках запели одной нотой, и спорить с ней я не стал.

— Открытый лист я повезу с собой, — сказал я. — Граф Бойков тоже будет во дворце, покажу ему. Пусть его люди разберут подпись. Как там Нил?

— Не спит, — ответила Лиза. — Лежит и смотрит в потолок. Каши не тронул.

Ярослав вышел ко мне из-за елей к полудню, и листья на его плаще были запорошены снегом до самого ворота.

Тишь с утра дремала у меня на крыльце, свернувшись кольцом, и при виде его подняла голову.

— Ушла она от меня ночью, хозяин, — сказал Ярослав, и в его голосе проскользнуло знакомое шипение. — Не спросилась. Повернула от сенника и поползла назад, к вам. Я за ней до утра шёл.

— Она успела вовремя, — сказал я. — Если бы не она, один из них ушёл бы. Лучше пока расскажи мне, что на тумалинских землях?

— Лагерь их нашёл, хозяин, в старом сеннике у дороги. Пустой, зола холодная. Третий день, как ушли.

— Куда?

— Сюда, — Ярослав повернулся и показал рукой на опушку. — От того колодца, где у них стрелка по кругу ходила, на деревьях пошли зарубки. Через каждые триста шагов, и все ведут в одну сторону — к вашему ключу. Я по ним до самой нашей опушки дошёл.