Елизавета едва заметно кивнула.

— А имущество?

— Если оно всё ещё находится у дома Северинов либо у государства дороги — возвращается там, где возможно без разрушения нового самостоятельного права.

— А если у частного владельца?

— Не отнимается автоматически. Белогорский дом получает требование к компенсационному фонду.

Андрей нахмурился.

— За чей счёт фонд?

Вот теперь началось.

Константин Петрович сказал:

— Тех, кто получил прямую выгоду.

— Очень удобно для города.

— Город тоже получал.

— Значит, платит?

— Если докажут — да.

Андрей явно не ожидал.

— Вы сейчас согласились платить?

— Если Острожный получил землю, которая не могла быть передана законно, почему нет?

— Потому что прошло сорок семь лет.

— Срок не превращает неверную запись в верную.

Варвара посмотрела на Константина Петровича с уважением. Андрей тоже. Только скрывал лучше. Кривцов начал записывать основу.

— Итак: имущество у первоначального получателя либо его прямого правопреемника рассматривается отдельно. Частные добросовестные приобретатели сохраняют владение, если не доказано их участие в нарушении. Компенсация — из смешанного фонда сторон, получивших историческую выгоду.

Елизавета спросила:

— А что значит «выгоду»?

— Придётся считать.

— За сорок семь лет?

Кривцов посмотрел на неё.

— Именно поэтому я пытался спать вчера.

Варвара едва не улыбнулась.

Елизавета нет.

— Я хочу увидеть расчёт.

— Увидите.

Михаил сказал:

— Северинский дом готов внести первую часть фонда.

Андрей резко повернулся.

— Какую?

Михаил назвал сумму.

Даже Кривцов поднял глаза.

— Это много.

— Знаю.

— Слишком много, — сказал Андрей.

— Знаю.

Елизавета тоже смотрела на него.

— Почему столько?

— Потому что часть старших дорожных сборов действительно получали Северинские книги.

— Но вы тратили на дорогу.

— Да.

— Тогда сначала посчитайте.

Михаил нахмурился.

— Что?

— Не надо снова платить из чувства вины.

Ответом стала короткая тишина. Теперь уже Варвара посмотрела на Елизавету иначе. Та продолжила:

— Я не хочу, чтобы через десять лет ваши люди рассказывали, что Белогорские вернулись и забрали деньги, которыми Северинский дом строил мосты.

— Это не причина…

— Это причина считать.

Михаил несколько секунд молчал.

— Хорошо.

— Сначала расходы. Потом чистая выгода.

— Не вся выгода была незаконной.

— Именно.

Кривцов тихо произнёс:

— Я начинаю испытывать к вам обоим профессиональную симпатию.

Андрей посмотрел на него.

— Это опасно?

— Очень.

К полудню они дошли до самого спорного объекта. Старого северного убежища. И здесь Варвара впервые действительно захотела нарушить собственное решение. Дом был Белогорским. Это подтверждали фундамент, печать и старые книги.

Северины перестроили его почти полностью. Крыша. Стены второго этажа. Складское помещение. Отопительный контур.

Колодец. За сорок семь лет от первоначального здания сохранились основание, часть первого этажа и родовой знак. Елизавета сказала:

— Значит, дом Белогорский.

Андрей ответил:

— Значит, фундамент Белогорский.

— Фундамент — да. Но без нашего убежища вам нечего было бы перестраивать.

— А без нашей перестройки от здания сейчас остались бы камни.

— Потому что моему дому не дали возможности его содержать. Не говорите так, будто Северины спасли чужое имущество из одной доброй воли.

— Я этого и не говорю. Я говорю, что если вернуть вам здание целиком, мы потеряем всё, что в него вложили.

— А если оставить вам, Белогорским достанется только табличка на чужой стене.

— Поэтому мы и спорим, а не объявляем победителя.

Голоса повысились. Не сильно. Но достаточно. Варвара смотрела на них и чувствовала, как внутри уже складывается решение. Совместное владение.

Северинская компенсация. Белогорское право с выкупом улучшений. Можно было построить пять вариантов. Она знала, какой кажется ей лучшим. И именно поэтому должна была молчать.

Елизавета повернулась.

— Варвара?

Вот он. Первый настоящий соблазн. Не власть. Просьба о помощи. Значительно опаснее.

— Что?

— Что бы вы сделали?

Все посмотрели на неё. Михаил тоже. Он ничего не сказал. Не просил отвечать. И не спасал от ответа.

Варвара сложила руки на столе.

— Не знаю.

Елизавета нахмурилась.

— Вы знаете.

— Знаю, что предложила бы.

— Тогда скажите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если скажу, моё предложение станет тяжелее остальных.

— Вы не член комиссии.

— Именно.

— Но вы понимаете хозяйство.

— И люблю человека на одной стороне спора.

Елизавета замолчала.

Варвара продолжила:

— А другую сторону считаю несправедливо лишённой права. Если я сейчас дам вам формулу, никто не сможет быть уверен, что выбрала её только потому, что она лучшая.

— Вы сами сможете.

— Этого мало.

Михаил смотрел на неё. В его лице появилось что-то очень спокойное. Не одобрение. Понимание. Елизавета медленно кивнула.

— Хорошо.

И повернулась обратно к Андрею.

— Тогда давайте ещё раз.

Варвара откинулась на спинку стула. Это оказалось значительно труднее, чем вчера отказаться от чужой власти. Потому что вчера ей нужно было действовать. Сегодня — не действовать там, где могла. Смешно.

В первой жизни ей всегда казалось, что профессионализм — это способность принять решение. Теперь выяснялось, что иногда профессионализм — вовремя убрать руку. Спор длился ещё сорок минут. В итоге решение оказалось не таким, какое выбрала бы Варвара.

И, возможно, поэтому ей понравилось больше. Убежище признавалось Белогорским дорожным объектом. Само право узла возвращалось дому Елизаветы. Северинские вложения не превращались в долю собственности, но признавались улучшениями, стоимость которых должна была погашаться постепенно из будущих доходов именно этого узла.

Без процентов. Без права Северинов закрыть убежище за неуплату. Срок — двенадцать лет. Если Белогорский дом захочет выплатить раньше — сможет. Если не сможет — право узла всё равно не переходило обратно.

Андрей согласился последним.

— Мне не нравится.

Елизавета ответила:

— Мне тоже.

Константин Петрович улыбнулся.

— Значит, возможно, получилось неплохо.

Кривцов записал. Варвара ничего не сказала. Но мысленно поставила рядом отметку. Не потому, что решение было идеальным, а потому, что оба ушли из него недовольными не чужим существованием, а ценой собственного участия.

Для договора это было почти здоровым признаком.

Самыми тяжёлыми оказались старые сборы. Там не было здания, которое можно показать пальцем. Только цифры. Сорок семь лет. Десятки тысяч проходов.

Оплата за подтверждение дороги. Сигнальные сборы. Плата за использование зимних точек. Северинская надбавка как старшего держателя. Часть денег уходила на обслуживание.

Часть — на охрану. Часть — в общий родовой доход. Часть невозможно было восстановить вообще, потому что старые книги хранили только итоговые суммы. Кривцов разложил расчёты.

— Если считать всё неправомерным доходом, сумма получится абсурдной.

— Почему? — спросила Елизавета.

— Потому что значительная часть этих денег действительно ушла на содержание тех же объектов.

— Но мой дом мог бы содержать их сам. Почему Северинские расходы должны уменьшать нашу компенсацию?

— Потому что дорога всё-таки существовала и её действительно обслуживали.

— Без нашего согласия и за счёт нашего права.

— Да. Поэтому спор не в том, было ли нарушение, а в том, что именно считать чужой выгодой.

— И это должно снижать сумму?

Кривцов снял очки.

— Вот поэтому я не голосую.

Елизавета посмотрела на комиссию.