Глава тридцать седьмая

Рай

У меня в голове беспрерывно стучит молоток. Боль не прекращается, а где-то вдали звучит голос… Он знакомый. Это мама.

Сквозь тяжёлую пульсирующую боль я прислушиваюсь к её словам.

— Я пыталась сделать всё, чтобы быть для тебя хорошей матерью, но в итоге стала для тебя худшим человеком, — сквозь слёзы говорит мама.

Лекарство из капельницы настолько сильно разливается по венам, что я чувствую его вкус, но едва могу держать глаза открытыми.

Голос мамы мягкий, но отчаянный, когда она начинает говорить в пустой палате.

Мне хочется открыть глаза, рот, пошевелить рукой, чтобы показать ей, что со мной всё в порядке.

— Пожалуйста, спаси мою дочь. Если там наверху кто-нибудь есть, — умоляет она.

Я никогда не слышала, чтобы мама молилась, и даже не помню, чтобы она когда-нибудь упоминала Бога или святых. Но, наверное, во время горя многие ищут смысл или помощь где-то в небесах.

— Пожалуйста… — продолжает она. — Если в следующей жизни мне снова суждено быть твоей матерью, я всё сделаю иначе. Я буду беречь тебя каждой частичкой себя. Буду обнимать и целовать тебя. Буду лишь поддерживать тебя в желании жить. Я стану лучшей мамой, лучшим человеком. Обещаю, Орайя. Клянусь, я позволю тебе танцевать. Боже, ты сможешь танцевать хоть целыми днями, а я никогда не остановлю тебя. Я буду только прибавлять громкость и даже танцевать вместе с тобой. Ты заслуживала лучшую мать, лучшую жизнь, чем та, что тебе досталась. Я буду каждый день говорить, что люблю тебя, и приходить на все твои выступления. Я отведу тебя к алтарю в день твоей свадьбы и всегда позволю тебе самой принимать решения. Я не буду душить тебя своей заботой и не брошу тебя. Я сделаю для тебя всё. Всё, о чём ты меня попросишь, Орайя. Мне так жаль, что я была такой ужасной мамой. Прости, что я не обнимала тебя и не говорила, какая ты невероятная и яркая. Я пыталась защитить тебя, сделать так, чтобы ты не страдала так, как страдала моя собственная мать, но в итоге стёрла твоё чувство собственной личности.

Её голос звучит едва узнаваемо, пока я изо всех сил стараюсь не потерять сознание, позволяя её словам и обещаниям проникнуть в меня.

Я бы отдала всё, чтобы прожить жизнь с такой матерью, какой она сейчас обещает стать: с объятиями и поцелуями, с косичками, которые она заплетала бы мне в волосах, пока мы разговаривали о мальчиках, школе и жизни, с домом, наполненным смехом, а не тишиной. Со словами поддержки, а не осуждения.

Она сжимает мою руку, и я слышу, как рядом с кроватью пищит аппарат, пока она продолжает говорить. Подушечка её большого пальца нежно проводит по моей ладони — так ласково она ещё никогда ко мне не прикасалась.

— Я сделаю всё, пожалуйста, не забирай её у меня. Только не сейчас. Я потратила свою жизнь и её жизнь впустую. Забери мою, пожалуйста. Я была ужасной матерью. Пожалуйста, дай мне ещё один шанс, в следующей жизни, и я всё исправлю. Я всё исправлю. Я всё исправлю. Надеюсь, ты сможешь простить меня, если… когда… проснёшься. Прости ту семнадцатилетнюю девочку, которая сбежала отсюда после того, как увидела смерть своей матери, ту, которая всегда хотела стать мамой, твоей мамой, но оказалась ужасной в этой роли. Первое, в чём я потерпела неудачу, — это ты. Самая важная часть всей моей жизни. Я не знала… Я не могла знать, но с тех пор, как тебе поставили диагноз, чувство вины съедает меня изнутри.

Я чувствую, как её голова мягко опускается мне на руку. Больничная кровать качается, когда она обмякает, окончательно сломленная, продолжая повторять свою мольбу.

Я пытаюсь поднять руку, чтобы погладить её по волосам или сжать её ладонь, дать понять, что всё в порядке, что я знаю: она старалась изо всех сил и я не держу на неё зла.

Но сил нет.

Лекарство оказывается сильнее меня.

Единственное, что я чувствую, — тепло слёз, стекающих по щекам, и дрожь кровати от разбитого сердца моей матери.

Когда я просыпаюсь, мама спит на стуле рядом с моей кроватью. Зрение настолько расплывчатое, будто глаза покрыты какой-то серой плёнкой. Я пытаюсь пошевелить руками, но они такие тяжёлые, словно сделаны из цемента.

Хулиан! Боже, где он? Он знает, где я? Я отчаянно пытаюсь заставить глаза лучше сфокусироваться, открыть рот и выкрикнуть его имя.

Он мне нужен.

Мне нужно увидеть его так же сильно, как мне нужен воздух. Я изо всех сил пытаюсь открыть рот, но не могу.

Краем глаза замечаю движение в углу комнаты. Это Хулиан. Он поднимается с дивана, стоящего в углу, и направляется ко мне.

Боже, как же я хочу заговорить.

Я знаю, что они оба, наверное, в отчаянии и убиты горем, не зная, буду ли я их помнить. Останусь ли собой или всё изменится.

— Иисусе, Рай. О боже…

Он начинает плакать и опускается на колени. Это будит маму. Она моргает и поднимается со стула. Глаза опухли так сильно, что почти не открываются.

Стопка фотографий с ней в подростковом возрасте соскальзывает с её колен. Наверное, это он принёс их ей вместе с моими фотографиями. По пути к другой стороне кровати, чтобы быть рядом со мной, но не мешать ей, Хулиан наклоняется и поднимает фотографии.

Она не благодарит его, но взгляд, которым она смотрит на него, мягче, чем когда-либо прежде.

— Орайя.

Её голос — едва слышный всхлип, почти неразличимый и полный отчаянной жажды воды.

Хулиан, мой чуткий Хулиан, который всегда словно читает мои мысли, берёт небольшую бутылку с водой с тумбочки и протягивает её маме, когда та подходит ближе к моей кровати и склоняется надо мной.

Я пытаюсь сказать им, что всё помню, что безумно рада, что они не послушали меня насчёт операции, что мне жаль, что я заставила их так волноваться и страдать.

Но не могу…

Я чувствую, как снова ускользаю, и как бы сильно ни цеплялась…

Не могу.

Хулиан

Мама Рай и мой pare убеждают меня выйти из палаты на несколько минут. Я соглашаюсь только ради того, чтобы дать её маме немного времени наедине с ней, но в коридоре начинаю ходить туда-сюда, отмахиваясь от обеспокоенных медсестёр всякий раз, когда они осмеливаются ко мне подойти.

Я понимаю, что выражение моего лица не располагает к общению и они лишь пытаются помочь, но сейчас я настолько опустошён, беспомощен и несчастен… Даже в моих кроссвордах не хватило бы слов, чтобы описать этот ужас, затуманивающий мой разум.

Я нахожу свободное место на полу неподалёку от палаты Рай — на случай, если что-то случится, но достаточно далеко, чтобы дать Изольде немного пространства.

Достаю телефон и понимаю, что он выключен. Логично, ведь с тех пор, как я приехал в больницу, я ни разу на него не смотрел, не говоря уже о том, чтобы поставить на зарядку.

Если бы на телефоне не хранилось столько фотографий и видео с Рай, мне было бы всё равно, останется он разряженным, сломанным или вообще потеряется в море. Но сейчас, пока она лежит там, то приходя в сознание, то снова проваливаясь в него, всё, что у меня осталось от неё, кроме самой Рай, — это содержимое моего чёртового телефона.

Я подзываю медсестру и прошу зарядку, показывая ей разъём, чтобы она поняла, что мне не нужен какой-нибудь новомодный зарядник для Apple.

Она кивает, явно желая помочь, и, работая в сфере ухода за людьми, наверняка чувствует моё отчаяние и понимает, насколько мне сейчас плохо. Прислоняюсь спиной к прохладной оштукатуренной стене, подключаю телефон к зарядке и жду, пока он включится.

Быстро нажимая на экран и пролистывая фотографии, я открываю галерею, чтобы снова пережить моменты, которые мы провели вместе.

Вот её сморщенный нос, когда она пытается сохранить невозмутимый вид и впервые пробует сырое сашими. Вот глаза, широко распахнутые от восторга, когда она понимает, что ей действительно нравится.

Вот её голова над водой, пока она машет мне рукой, приглашая присоединиться к ней в море.