Мой pare обнимает её за дрожащие плечи.

— Прости, Хулиан. Я знаю, что ты любишь мою дочь, но я знаю и люблю её всю её жизнь и знаю, что она никогда не простит нас, если что-то пойдёт не так.

— По крайней мере, тогда она будет жива и сможет злиться! Я обещал ей, что не дам ей уйти, и я отказываюсь нарушать это обещание! Мне плевать, если она больше никогда со мной не заговорит, и можете ненавидеть меня сколько угодно, лишь бы её сердце продолжало биться! Мы должны дать ей шанс! — кричу я, с силой ударяя кулаком по стойке.

Медсестра за ней вздрагивает от неожиданности.

— Её сердце может продолжать биться, но разум может быть потерян! Ты знаешь, что происходит, когда всё идёт не так?

— Я знаю об Одре. Но я потратил недели на исследования, и есть множество успешных случаев — множество. И она будет одной из них. Я обещал ей, Изольда. Пожалуйста, мы должны это сделать.

Я подношу к её лицу дрожащий телефон с разбитым экраном, листая статью за статьёй, публикацию за публикацией.

— Но она всегда была категорически против. Она отказывалась столько раз, что я сбилась со счёта. Я и так отняла у неё слишком многое. Я не могу принимать это решение за неё. Ты провёл с ней несколько недель, а я прожила рядом с ней всю её жизнь.

— Это было раньше! Ей ещё столько всего предстоит. Столько всего, ради чего стоит жить. Пожалуйста, не отнимай её у меня.

Я чувствую, как колени ударяются о твёрдый кафельный пол, и пытаюсь снова подняться.

— Думаешь, только ты её любишь? Только ты хочешь, чтобы она жила? Я её мать, и я виновата в том, что у неё это заболевание. Я передала его ей, и теперь она страдает.

Меня больно ранит признание Изольды, полное вины и мучительной боли.

— Нет.

Я тянусь к её рукам, умоляя, но она отстраняется.

— Ты не виновата. Ты не знала и всю её жизнь делала всё, чтобы сохранить ей жизнь, так не прекращай сейчас! Мы оба нуждаемся в ней. Я знаю, как сильно она нужна тебе. Кто ты без неё? Кто мы все без неё? Она нужна этому миру. Пожалуйста, Изольда. Пожалуйста, не отнимай у неё шанс на жизнь.

На её лице сменяются сомнение, боль, полное отчаяние и едва заметная надежда. Она молча смотрит на меня.

— Я не знаю… — наконец произносит она.

Я полностью выпрямляюсь.

— Я никуда не уйду. И она тоже. Я никогда не оставлю её. Если что-то пойдёт не так, ты можешь винить меня до конца моей жизни. Можешь забрать мою жизнь — я с радостью отдам её за её жизнь.

Я сглатываю, зная, что каждое моё слово искренне.

— Я никогда не прощу тебя, если моя дочь не вернётся. Я потрачу всю жизнь на то, чтобы заставить тебя страдать, — обещает Изольда, и я надеюсь, что она сдержит своё слово, если всё действительно пойдёт не так.

Горе способно лишить человека всякого чувства опоры, заставить потерять контроль над собой и перестать отличать реальность от эмоций. Я слишком хорошо знаю холодное прикосновение горя и понимаю, что сейчас Изольда может меня ненавидеть. Но когда её дочь проснётся и сохранит память, всё будет хорошо.

Наконец она кивает ожидающему хирургу, и врачи спешат приступить к операции.

Мир вокруг меня кружится. Облегчение от того, что Изольда изменила решение, настолько велико, что мне хочется подпрыгивать от радости.

Мне всё равно, сколько это займёт, но я знаю, что с Рай всё будет хорошо. Так должно быть. Жизнь не может быть настолько несправедливой. Не с ней. Не с этим тёплым сердцем и доброй душой. Она и так слишком много потеряла. Жизнь не может отнять у неё ещё и воспоминания или саму жизнь.

Как только Рай и медицинский персонал скрываются из виду, Изольда поворачивается ко мне.

— Она возненавидит нас обоих, если всё пойдёт не так! Ты ведь знаешь, что случилось с Одрой после её операции, и Рай уже никогда не была прежней. Я поклялась ей, что никогда не позволю такому случиться с ней! Что мы будем делать, если операция не поможет? Что мы будем делать? — повторяет Изольда, оседая.

На этот раз я обнимаю её, понимая, что ей не нужен ответ, и позволяю ей проклинать меня на обоих языках и плакать, пока не останется ни одной слезы.

Мой pare берёт на себя заботу о ней, и, к нашему общему удивлению, она позволяет ему утешать себя, пока не засыпает — наполовину у него на руках, наполовину на холодном больничном полу.

Она в ужасе. Её сердце разрывается от страха, и я бы чувствовал себя виноватым за то, что убедил её, если бы не знал, что поступил правильно.

Через несколько часов я снова спрашиваю медсестру о состоянии Рай, и она говорит, что скоро Рай переведут в палату для восстановления. Моё сердце тяжёлым якорем тянет вниз, когда я слышу это слово — «восстановление».

Значит, она пережила операцию.

Облегчение накатывает на меня, словно морские волны. Я смотрю на Изольду и понимаю, что должен молчать, пока мы не узнаем, в каком состоянии Рай, прежде чем снова заговорить с ней.

Я жду, пытаясь отвлечься кроссвордами, но все мысли возвращаются к Рай.

К тому дню, когда я её встретил. Её сарказм и характер сразу меня зацепили. Она так не хотела признавать свою неправоту и была настолько упрямой, что я сразу понял: я встретил достойного противника.

Она — моя вторая, и притом лучшая, половина. Она — всё прекрасное, что ещё осталось в этом жестоком мире.

И пусть я всего лишь сын бедного рыбака, но если что-то пойдёт не так, я прочешу всю чёртову планету в поисках лучшего хирурга, другой операции, какого-нибудь лекарства — чего угодно, что сможет её спасти.

Часы тянутся как годы, пока наконец не выходит врач.

Изольда спит, прислонившись к моему pare, а он гладит её по волосам.

Может, они родственные души, думаю я.

Он любит её всю жизнь, а она никогда не облегчала ему эту любовь. И всё же сейчас он рядом, утешает её в самый важный момент её жизни.

Хирург, прилетевший из Мадрида экстренным рейсом, сначала подходит ко мне. Я затаиваю дыхание, стараясь не вырвать содержимое пустого желудка, пока он говорит.

Он сообщает, что технически операция прошла успешно, но Рай пока не пришла в сознание.

И хорошая, и тревожная новость одновременно.

Врач говорит, что мы можем увидеть её, но должны позволить ей проснуться самостоятельно. Как бы тяжело это ни было, я прошу Изольду первой зайти в небольшую палату и увидеть дочь наедине. Однако она выходит довольно быстро и снова бросается к моему pare, рыдая.

Когда я вхожу в палату, писк аппаратов и запах залежавшегося физраствора напоминают мне о том времени, когда умирала моя mare. Меня слегка подташнивает, но я подавляю позыв и подхожу к Рай, лежащей на кровати.

Видеть её такой невыносимо тяжело. Аппараты показывают, что её состояние стабильно, а ровный писк монитора — хороший знак, но, святые угодники, глядя на неё, я молюсь богу, в которого никогда не верил, лишь бы с ней всё было хорошо.

Если она будет в порядке, я буду молиться и поклоняться ему до конца своих дней. А если нет, я устрою этому миру такой хаос, какого ещё никто не видел. Если мне каким-то чудом удастся пережить это, я просто не приму её смерть. Я сажусь рядом с её неподвижным телом и считаю движения груди, наблюдая, как она вдыхает и выдыхает. Вдох и выдох. Снова и снова.

Веки тяжелеют, но я отказываюсь спать, пока она не проснётся.

Я снова пытаюсь разгадать кроссворд, но ничего не выходит. Переворачиваю страницу на новую головоломку и замечаю неровный почерк.

В случайных клеточках Рай нацарапаны буквы, которые, если прочитать их по порядку, складываются в: I LOVE YOU JULIEN. (Я люблю тебя, Хулиан)

На полях снова появляются её каракули:

«Прости, здесь не было клеточек, чтобы правильно написать твоё имя, поэтому пришлось использовать E».

Я впервые с тех пор, как мы сюда приехали, улыбаюсь, беру ручку и пишу в ответ:

I love you, Oriah.

Затем беру Рай за руку. Провожу кончиком её пальца по ладони, продлевая линию жизни, словно силой воли могу заставить её стать длиннее.