Я чувствую, как влага скапливается в моих трусиках с каждым его стоном. Он проводит рукой по моим волосам, удерживая их, и продолжает смотреть мне прямо в глаза.

Я никогда в жизни не чувствовала себя такой сексуальной, такой уверенной и соблазнительной.  Я дразню его кончик языком, и его глаза закатываются.  Я улыбаюсь и продолжаю, невероятно довольная тем, как его ноги дергаются, пока я продолжаю двигать ртом. Его пальцы крепче сжимаются в моих волосах, мягко потягивая их у корней, и я едва не теряю над собой контроль.

Его тело напрягается, когда его накрывает оргазм. Тепло наполняет мой рот, напряжение покидает мышцы одно за другим, и он обессиленно опускается на тонкий матрас.

Его дыхание прерывается, когда снова устраиваюсь на нём, трусь носом о его нос и целую раскрасневшиеся щёки, покрытый лёгкой щетиной подбородок, закрытые глаза и лоб, выступивший от пота. Он невероятно красив.

— Боже, Рай, — выдыхает он. — Я люблю тебя.

— За то, что я только что сделала, или… — дразню его.

Он смеётся и берёт моё лицо в ладони. Они такие большие, что почти полностью закрывают его.

— И за это тоже, конечно.

Он подмигивает, и мы вместе смеёмся. Прямо посреди смеха он целует мои веки, и его мягкое, сбившееся дыхание согревает мою кожу.

— Ты всё ещё любишь меня? Даже после прошлой ночи? — спрашивает он, и в его голосе появляется уязвимость, которой я совсем не ожидала услышать в этот игривый момент.

Я киваю.

Между нами повисает несколько мгновений тишины, пока его дыхание постепенно не выравнивается.

— Никогда ещё не любила тебя так сильно.

— А ты любила бы меня, если бы я был рыбой? — спрашивает он, разрушая напряжение.

Я смеюсь.

— Рыбой? — Постукиваю указательным пальцем по подбородку. — Хм-м… А какой именно рыбой?

— Безобразной.

— Ты бы всегда оставался рыбой или по ночам превращался бы в человека, как оборотень?

Хулиан разражается смехом.

— Ты и правда слишком много читаешь, любовь моя. Чисто ради развлечения я был бы рыбой только ночью. А каждое утро, с рассветом, снова становился бы человеком. Так что ты держала бы меня на своей полке и каждую ночь кормила? И не позволяла бы моему отцу или голодному рыбаку схватить меня и съесть?

— Если только ты не будешь злить меня в тот день. А то я могу перепутать тебя с другими рыбами и съесть, — дразню его.

— О, так ты теперь внезапно любишь морепродукты?

Он пытается легонько ударить меня подушкой, но я ловлю её одной рукой.

— Я год играла в софтбол. Ну, не совсем год — всего три игры, прежде чем мама узнала и совершенно вышла из себя, потому что… ну конечно, я слишком хрупкая, чтобы заниматься спортом.

Я останавливаюсь, не позволяя себе вдаваться в слишком подробные объяснения, но мне приятно дать Хулиану немного больше узнать о моём прошлом и моей жизни.

— Я хочу знать о тебе всё, — говорит он. Свет зажжённых в комнате свечей отражается в зрачках его тёмных глаз.

— Ну, давай по порядку и закончим начатое. А как насчёт червяка? Ты бы любил меня, если бы я была червяком? — спрашиваю я.

— Червяк… хм-м. Да.

— А если курицей? Ты бы захотел меня съесть? — спрашиваю я, и теперь мы оба уже истерически смеёмся.

— Зависит от того, будешь ли ты злить меня в этот день, — повторяет он мои слова, и я откидываюсь на стену лодки, заходясь смехом.

— Ну, похоже, ты будешь злить меня каждый день, так что…

Он притягивает меня к груди, усаживая к себе на колени. Я обхватываю его бёдра своими, а его футболка свободно скользит по моей коже.

— Я хотел сказать тебе, что прошлой ночью, пока ты спала, нашёл в интернете терапевтический центр…

Он нервно втягивает воздух.

— Странное время для такого разговора, но я записался на сеанс и отправил запрос в аптеку на повторный рецепт моих лекарств. Так что… спасибо.

— Тебе нужно благодарить только себя.

Я целую его в кончик носа и убираю волосы с его лица.

— Я так тобой горжусь.

— Ты заставляешь меня хотеть быть на свету, Рай. Больше никакого прятанья здесь, во тьме.

Он оглядывает комнату.

— Я буду бороться изо всех сил, чтобы остаться в свете жизни вместе с тобой.

Меня охватывает противоречивое чувство, ведь я тоже вступила в борьбу за жизнь.

Я приехала на Майорку совершенно без надежды, желая — в лучшем случае — оставить после себя несколько воспоминаний и узнать больше о том, откуда родом моя мама и мои корни.

Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько свободной, как в тот момент, когда смыла свои лекарства от эпилепсии в унитаз, зная, что они всё равно меня не спасут.

Я была готова встретить смерть как друга.

Но теперь я готова сражаться с ней как с врагом.

Ради Хулиана. Ради мамы, которую мне ещё только предстоит узнать. И, больше всего, ради себя.

Я беру его лицо в ладони.

— Я так тобой горжусь, Хулиан. Знаю, как тебе тяжело, и ты сам должен гордиться собой.

— Клянусь, я больше не позволю тебе убирать за мной, — говорит он, оглядывая необычайно чистую комнату. — Я постараюсь поддерживать здесь порядок.

— Я помогу тебе, не переживай. К тому же, — пожимаю плечами, — кроме дома моей мамы, нигде не бывает настолько идеально чисто, так что ничего страшного, если здесь будет немного более… обжито.

— Мне никогда не удастся отблагодарить тебя за это в полной мере. Я не знал, что мне это нужно. Это чувство освобождения… просто отпустить всё и увидеть, как на самом деле я жил. Всё благодаря тебе. Моя жизнь…

Его глаза наполняются слезами, и я крепко обнимаю его, не заставляя продолжать. Я прекрасно понимаю, что он чувствует и что пытается сказать.

Его тело слегка дрожит, когда он наконец позволяет себе заплакать, а я не отпускаю его, пока чайки не начинают свой привычный утренний крик и буря внутри него не стихает.

Дни возвращаются к нашей привычной нормальной жизни — Хулиан начинает нервно ходить на терапию, а мы оба следим за тем, чтобы принимать лекарства. Странный способ сблизиться, но он всё сильнее нас объединяет.

Я даже ужинаю с мамой, и она ни разу не заговаривает о работе. Я не рассказываю ей о своём плане и не говорю ни ей, ни Хулиану, что чувствую какие-то изменения в теле, что иногда, когда встаю, окружающий мир на мгновение дёргается и расплывается.

Мы проводим время то в отеле, то на пляже вместе с Амарой и Пришей, которые по-прежнему счастливы и ждут, когда оформится перевод Амары. Потому что, конечно же, она всё-таки собирается переехать в Швецию, чтобы жить рядом с Пришей.

Я одобряю её безумие. В конце концов, жизнь у каждого одна — почему бы не объездить весь мир в надежде найти любовь на всю жизнь?

SetCorp начинает развешивать разрешения на строительство по всей территории верфи семьи Хулиана, хотя финальный контракт ещё даже не подписан. Матео, упрямый не меньше своего сына, намеренно усложняет им жизнь, откладывая окончательное подписание, и совершенно справедливо.

Мама ничего не говорит, когда я каждый раз показываю средний палец внедорожнику, набитому сотрудниками SetCorp, проезжающему мимо.

Мы с Хулианом почти каждый день выходим на лодке, впитывая последние дни лета.

Всё прекрасно. Со стороны наша жизнь кажется идеальной.

И именно это меня пугает.

Хулиан всё свободное время проводит, показывая мне остров. Мы делаем как минимум сотню фотографий в день. Я фотографирую наш ужин в Fera Palma, где Хулиан чуть не давится десертом, когда приносит счёт. Я быстро забираю его себе, и он откидывается на спинку стула, но не возражает.

Мы заходим внутрь Кафедрального собора Пальмы, и, хотя уже не помню, когда в последний раз была в церкви, сейчас молча обращаюсь к тому, кто готов меня услышать. Умоляю подарить нам больше времени. Целую жизнь с Хулианом.

Мы гуляем по старому городу Алькудии, пока ноги не начинают болеть, и Хулиан, несмотря на мои протесты, несёт меня на спине. Мы едим и едим: хлеб, паэлью и столько морепродуктов, что к концу дня я едва держу глаза открытыми.