— Я любил твою мать с жаром тысячи солнц. Я бы пошёл ради неё на край света. И до сих пор пошёл бы.

Глаза наполняются слезами, а сердце тяжелеет в груди, словно кирпич.

— Но почему? Она ужасно с вами обращается. Всегда ужасно с вами обращалась.

Матео усмехается — совсем как Хулиан.

— Моя душа горит, как солнце. А твоя мать — как луна. Холодная, окружённая тьмой, но всегда остающаяся на своём месте. Я бы отдал всё, чтобы быть хотя бы звездой рядом с ней. Но луна и солнце с начала времён остаются разделены…

Он встречается со мной взглядом, и в его глазах столько боли, накопившейся за десятилетия, что у меня перехватывает дыхание.

— И на то есть причина.

Я молча перевариваю его слова. Всё до последнего.

Сам факт того, что кто-то мог любить мою мать — мою холодную, до безумия амбициозную мать — настолько сильно, кажется почти невероятным.

— Пожалуйста, расскажите мне, почему она уехала отсюда. Вы можете рассказать? Простите, что снова спрашиваю, но она мне ничего не рассказывает. Я почти ничего о ней не знаю. Звучит так, будто я заезженная пластинка, но вы — единственный источник, который у меня есть.

От грусти я подтягиваю колени к груди, свешивая босые ступни над краем причала.

— Несправедливо рассказывать тебе её правду, но свою я могу рассказать. Я говорил, что ей пришлось многое пережить, и это действительно так. Девушка, которую я знал, хотела от жизни большего, чем постоянный страх не знать, откуда завтра взять еду и не разобьёт ли её pare (отец) очередное окно или не пробьёт ли дыру в стене. Когда дому начали угрожать изъятием, а твоя мама делала всё возможное, я увидел, как в ней что-то сломалось. А когда здоровье её mare (матери) стало ухудшаться ещё сильнее… у неё было то же самое…

Он замолкает, подбирая более мягкие слова для того, что собирается сказать дальше.

— То же заболевание, что и у тебя. Но твоя мать об этом не знала. А здесь, в Европе, тогда было не так много исследований. И Из была всего лишь ребёнком, подростком, на плечах которой лежал целый мир, а в руках — возможность изменить его. Когда её pare ушёл, а потом умерла её mare, она сбежала. Я всю жизнь видел, как твоя мама заботилась о твоей бабушке, и думаю, она боялась, что однажды то же самое произойдёт с ней, что её ждёт такая же судьба. Я поддержал её решение, потому что хотел лишь одного — чтобы она была счастлива, даже если ради этого мне пришлось остаться несчастным. Я продолжал думать, мечтать, что однажды она вернётся, когда почувствует, что уже способна позаботиться о себе. Но та девушка, которую я знал, постепенно исчезла, и я не смог с этим смириться. Не смог отпустить, сколько бы времени ни прошло.

— У моей бабушки тоже был туберозный склероз? — ошеломлённо спрашиваю я.

Я понятия не имела.

Столько лет — и мама ни разу об этом не упомянула. Возможно, она просто вытеснила это из памяти. А может, не хотела пугать меня, заставляя думать, что и я могу умереть молодой, как моя бабушка и прабабушка.

Он кивает, а густые волосы треплет ночной ветер.

— Тогда никто не знал, что это было. Твоя мать тоже не знала, пока тебе не поставили диагноз. Но все в нашей barri — так мы называем наш район — знали о её приступах, поэтому мы все присматривали за ней, как всегда присматривали друг за другом. Здесь так принято. Именно поэтому я не смог уехать вместе с твоей мамой, Ория, хотя она умоляла меня поехать с ней. Моей семье я был нужен. Мой pare был болен, и я не мог просто позволить, чтобы компания досталась какому-то чужаку. Я никогда не стремился жить среди звёзд. Меня вполне устраивало любоваться ими отсюда, снизу. Не потому, что я любил её недостаточно, а потому, что я люблю этот остров и понимал: рядом со мной она была бы несчастна. Я не мог позволить себе стать причиной того, что её яркий свет померкнет. Ей было нужно больше, чем я мог ей дать, и я не могу винить её за это.

— Пожалуйста, не поймите меня неправильно, но жизнь моей мамы, если не считать её работы, была невероятно несчастной. Вы двое должны были быть вместе всё это время. У вас обоих был бы шанс на счастье. Простите, если это грубо или слишком честно. Но если бы вы боролись друг за друга, всё было бы иначе.

В его взгляде смешиваются мудрость и боль.

— Если бы мы тогда боролись друг за друга, сейчас ни у одного из вас не было бы шанса бороться друг за друга.

Матео вкладывает что-то холодное мне в ладонь.

Ключ.

Не раздумывая, я вскакиваю на ноги и на ходу бормочу слова благодарности, бросаясь к двери Хулиана. Вставляю ключ в замок и изо всех сил толкаю деревянную дверь.

Глава тридцать вторая

Ни с чем из того, что я чувствовала до этого, невозможно сравнить то, что предстает передо мной сейчас.

Вся жилая часть лодки разгромлена — не так, будто он что-то ломал, а так, словно просто перестал замечать окружающее: ничего не трогал, не убирал, не двигал.

Я оглядываюсь по комнате, заваленной мусором, и нахожу его тело, свернувшееся в углу. Он сидит, отвернувшись от меня, подтянув колени к груди. Я бросаюсь к нему и обхватываю ладонями его лицо. Кожа обжигающе горячая.

Вся лодка словно раскалена изнутри — кондиционер даже не включён.

Он смотрит на меня пустым взглядом. Под обоими глазами пролегли глубокие тёмно-фиолетовые круги, а веки приобрели тот же болезненный оттенок, когда он закрывает глаза.

— Хулиан… что… что случилось?

— Тебе нужно уйти, — говорит он. Голос звучит так, будто горло изнутри ободрали наждачной бумагой.

Я оглядываюсь в поисках воды, но ничего не нахожу. Поднимаюсь, иду к холодильнику — он пуст. Отбрасывая ногами мусор на полу, случайно натыкаюсь на свой металлический стакан из отеля. В нём ещё осталось немного воды.

Не раздумывая, подношу его к губам Хулиана и заставляю выпить. Он осушает стакан до конца, а я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не закричать, когда вижу, насколько осунулось его лицо и насколько пустыми стали глаза.

От человека, которого я люблю, осталась лишь оболочка.

И я хочу знать, куда, чёрт возьми, исчез мой Хулиан и что довело его до такого состояния.

Я игнорирую его просьбы уйти и начинаю собирать мусор по лодке, запихивая всё в пакет.

У него случился эпизод. Депрессивный эпизод, скорее всего спровоцированный появлением моей матери в его пространстве, в единственном месте, где он чувствует себя в безопасности.

Я заставляю себя действовать рационально и методично. Открываю окна, вытираю с поверхностей пыль и липкую грязь, стараясь не подавиться, когда убираю с прикроватного столика тарелку с несъеденной протухшей рыбой.

Страницы из сборников кроссвордов вырваны, разбросаны по всей комнате.

Грудь сжимается от боли каждый раз, когда я поднимаю очередной лист и выбрасываю его. К тому моменту, когда лодка приведена в порядок, вся моя злость на Хулиана испаряется.

Он всё ещё сидит, свернувшись в том же углу, и я медленно, осторожно подхожу к нему.

— Давай примем душ, — предлагаю я, мягко касаясь его плеча и заранее ожидая, что он отстранится.

Вместо этого его начинает трясти. Из сдавленного хриплого горла вырываются рыдания, а на лице проступает стыд, глубоко отпечатавшийся во взгляде.

— Тебе не следует быть здесь, — плачет он, сильнее прижимая колени к груди и раскачиваясь на копчике.

Я отказываюсь плакать. И уж точно не собираюсь уходить.

Выпрямляюсь и даю ему несколько минут тишины, тщательно подбирая слова, чтобы сказать именно то, что действительно чувствую.

— Здесь, с тобой… — я делаю паузу и снова касаюсь его плеча. — Единственное место, где мне и нужно быть.

Он медленно поворачивает голову ко мне, а раскачивание постепенно стихает.

— Тебе никогда не стоило видеть меня таким… убирать весь этот мусор… Я хуже чёртового животного.

Я обхожу его сзади и обнимаю его пропитанное потом тело, пока рыдания продолжают сотрясать всё его тело.

— Я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Никогда не хотел, чтобы ты видела меня таким. Я пытался держаться.