Она часто моргает, пытаясь не дать слезе сорваться.

— Хорошо, — соглашаюсь я, хотя мне хочется снова её обнять, но я не хочу давить.

Она уходит, не оборачиваясь, и уже через несколько шагов я слышу, как она зовёт меня по имени.

Когда оборачиваюсь, передо мной словно та самая девушка-подросток с фотографий, которые я видела и воссоздавала. Мир ещё не успел сделать её жёсткой.

Голос звучит слабо и немного неуверенно, но я слышу каждое слово.

— Дай мне знать, если у тебя когда-нибудь найдётся время поужинать вместе или просто куда-нибудь сходить?

Вся моя душа словно расцветает улыбкой.

— Я приду, — обещаю я, и сама знаю, что действительно хочу этого.

Я смотрю, как она уходит, и чувствую, как сердце переполняется гордостью за неё и за то, что она смогла прийти сюда, ничего от меня не требуя.

Она даже обняла меня.

За пределами больничной палаты моя мама обняла меня — и это объятие было настоящим.

Я почти вприпрыжку возвращаюсь к лодке, чтобы рассказать Хулиану о нашем маленьком откровении.

— Любимый! Мама меня обняла! И даже не попыталась утащить меня отсюда! — кричу я, едва добравшись до причала.

Скидываю сандалии и собираюсь ступить на лестницу, но лестницы нет…

Нет и лодки.

Я моргаю.

Наверное, я совсем отключилась и мне это мерещится.

Что, чёрт возьми, происходит?

Моя сумка аккуратно стоит на причале, надёжно зажатая между двумя деревянными досками.

— Хулиан! — кричу я, и с каждым звуком его имени сердце разрывается всё сильнее.

Я хожу туда-сюда, снова и снова зовя его. У него не было причин уходить, а если бы случилось что-то серьёзное, он пришёл бы за мной.

Что-то внутри подсказывает мне…

Он сбежал.

Сбежал от меня и снова бросил, точно так же, как несколько недель назад на пляже.

Но на этот раз во мне нет сил злиться и проклинать его. Не осталось ни сил, ни ясности, чтобы хоть что-то предпринять. Я просто сползаю на пол причала и рыдаю, пока тело не иссякает.

Глава тридцать первая

Проходят дни, а от него по-прежнему ни слова.

Отчаяние сменяется злостью, и я устаю ждать в номере отеля. Мне слишком стыдно рассказывать маме о случившемся, а дружбу Хулиана с Амарой я не хочу ставить под удар, поэтому несколько дней не выхожу из номера, позволяя им обеим думать, что он здесь со мной.

Но с меня хватит.

Как он мог бросить меня и не сказать ни слова? Не ответить ни на один чёртов звонок или отчаянное сообщение, которое я ему отправила?

Я пыталась ждать, надеясь, что он вернётся, ворвётся в мою дверь и рухнет на колени, умоляя о прощении. Но он не пришёл.

Теперь я понимаю: не придёт.

И я не позволю ему просто исчезнуть из моей жизни, так и не увидев моего лица снова.

По крайней мере, не прежде чем я скажу ему идти к чёрту.

Амару я не вижу за стойкой, поэтому, крадучись, проскальзываю мимо и выхожу из отеля, пока меня никто не успел заметить. Это нелепо. Я не должна прятаться. У меня нет никаких причин это делать. Но я всё равно прячусь и продолжаю, пока иду к причалу Хулиана. Подхожу, затаив дыхание и молясь богу, чтобы его лодка была на месте.

Она здесь.

Вот же ублюдок.

Плечи расслабляются от облегчения, и я медленно вдыхаю, затем выдыхаю. Не имея ни малейшего плана, подхожу прямо к лодке и стучу в дверь. Никакого ответа. Стучу ещё раз. Тишина. В ярости колочу по двери сильнее.

— Я знаю, что ты там!

Прижимаюсь губами к двери каюты как можно ближе.

— Чёртов придурок, — простанываю я, прислоняясь щекой к старому дереву.

Я знала, что однажды он так поступит. Меня предупреждали об этом много-много раз. Даже сам король боязни обязательств.

Но исчезнуть после всего, через что мы прошли? Просто сбежать?

После того как показал мне дом, где моя мама жила в детстве?

После того как сказал, что не представляет мира, в котором меня нет?

После того как пообещал любить меня в каждой жизни, которая нам будет дарована?

Да это же просто чёртова насмешка.

— Хулиан Гарсия! Открой чёртову дверь! — кричу я, чувствуя, как горло обжигает от крика, а слёзы катятся по щекам.

— Орайя, это ты?

Мужской голос за моей спиной заставляет меня вздрогнуть.

Я оборачиваюсь и вижу на причале Матео, отца Хулиана. Лицо у него осунувшееся, плечи поникли.

— Он там, правда? — резко спрашиваю я.

Я не в силах совладать с эмоциями. В груди бушует настоящий ураган, готовый разразиться и смести всё на своём пути.

Матео тяжело вздыхает.

— Он уже несколько дней там. Двигатель выключен, свет не горит, телефон тоже отключён. Я знаю, что он внутри, потому что лодка иногда слегка покачивается, а время от времени в туалете включается и выключается свет.

Он проводит рукой по затылку — точно так же, как его сын, когда испытывает сильные эмоции или пытается с ними справиться.

— Простите, что я кричала. Я просто… мне нужно с ним поговорить. Мне нужно, чтобы он со мной поговорил.

Последние слова звучат почти как мольба.

Отчаянная мольба отчаявшейся женщины.

Я пытаюсь подавить злость, стараясь не заставлять Матео чувствовать себя неловко. Наверняка ему и без того не по себе рядом со мной: мои глаза и нос напоминают ему мою мать — женщину, которая чуть ли не с самого начала разрушала его жизнь. Женщину, которая всего в нескольких днях от того, чтобы закрыть весь этот причал.

— Всё в порядке.

Матео жестом предлагает мне сесть рядом с ним на причале.

— Иди, присядь.

Дерево подо мной кажется надёжным и устойчивым, и мысли понемногу проясняются.

Совсем немного.

— Я могу уйти. Правда, я не хотела прерывать ваш день. Простите, — говорю я, когда он садится рядом.

Мне совсем не хочется уходить, не увидев Хулиана, но ради Матео я готова.

— Останься на минуту. Я должен перед тобой извиниться.

Голос звучит тихо, а его акцент красиво окутывает каждое слово.

— Извиниться? Передо мной?

Я качаю головой. Он всё перепутал. Это мне нужно извиниться перед ним как минимум двадцать тысяч раз.

И ещё столько же сверху.

— Я знаю, что с моим сыном бывает… непросто. Он не знает, что делать, когда кто-то о нём заботится. И это моя вина. Я никогда не научил его впускать любовь в своё сердце. Сам я закрыл своё сердце очень давно.

Он смотрит куда-то мимо меня, словно не хочет видеть перед собой лицо моей матери.

— Вы хорошо его воспитали, — тихо говорю я, и это правда.

— Все трудности наших детей берут начало в их родителях.

Он резко переводит на меня взгляд, осознав, что говорит и о себе тоже, затем прочищает горло. Вокруг тёплых глаз залегают небольшие морщинки, придавая лицу сочувственное выражение.

— Я не имею в виду ваши… проблемы со здоровьем.

Сердце замирает.

Значит, он знает.

Насколько много ему известно и какими именно подробностями он располагает, я не понимаю. Но он знает хоть что-то.

Он наверняка знал ещё до того, как я познакомилась с Хулианом.

Но не сказал ему?

— Вы… почему не рассказали ему? — спрашиваю я.

Он снова смотрит на лодку, где его сын прячется, словно трус.

— Не мне об этом рассказывать. Я знаю, что ты ему небезразлична, и иногда некоторые вещи лучше оставить невысказанными до тех пор, пока не наступит момент, когда о них действительно нужно будет сказать.

Его загадочный ответ явно имеет двойной смысл. Только вот какой именно, я не понимаю.

Да и вообще, в последнее время я мало в чём уверена.

— Если ты способен любить человека сквозь его тьму, сквозь потерю веры, значит, сможешь любить его несмотря ни на что, — говорит он, глядя на открытое море перед нами.

Тихий плеск воды о деревянный настил звучит почти как нежное прикосновение, обращённое к двум измученным душам.

— Так вы любили мою мать?

Фильтр исчезает прежде, чем я успеваю подумать, стоит ли это спрашивать.

Я ещё не успеваю извиниться, а он медленно кивает.