В памяти вспыхивают картины: её широкая улыбка, когда после школы я кружилась и вертелась посреди пустого спортивного зала; её голос, выкрикивающий моё имя; кисть в её руке, танцующая по натянутому льняному холсту.
Я так долго старалась не думать о ней, чтобы избежать боли, что совсем не позволяла себе вспоминать радость, которую она принесла в мою жизнь.
Следы порошка от «Читос» на наших пальцах, её заразительный хохот, то, как она всегда, всегда помогала мне чувствовать себя менее одинокой в этом мире.
Она была как домашняя еда, приготовленная с любовью. Как тёплая ванна после дня, когда моя жизнь казалась бесконечным ледяным озером.
— Мы дружили всего два года, но казалось, будто знаем друг друга целую жизнь. Наша связь была… — я прочищаю горло, заставляя себя не плакать, по крайней мере пока не закончу рассказ. — Крепкой. Туберы в её мозге сместились, как у меня. Я избавлю нас обоих от подробностей, но она решила попытаться спасти себя и согласилась на их удаление. К тому моменту у неё случалось больше ста приступов в день. Всё дошло до того, что она больше не могла выходить из дома. Врачи говорили, что операция была единственным вариантом. Из-за расположения туберов она была рискованной. Более чем рискованной. Но она сама, врачи и её мама были уверены, что операция не только удалит туберы, вызывающие большую часть приступов, но и значительно улучшит качество её жизни. Мы так воодушевились. Верили, что это изменит всё…
Хулиан сжимает мою руку, пока слушает. Так он даёт мне понять, что я могу остановиться, если захочу.
Но я не хочу.
Я хочу, чтобы он понял, почему единственный способ, который, возможно, мог бы меня спасти, для меня невозможен — и никогда не станет возможным.
— Я была в больнице и ждала, когда она проснётся. А когда она наконец открыла глаза… вся её память исчезла. Не как в кино, где человек забывает, кто он такой, не узнаёт семью и близких…
По моим щекам катятся горячие слёзы, когда я вспоминаю боль на лицах её мамы и сестры, когда мы все поняли, что произошло.
— Каждое воспоминание, даже умение говорить и ходить, пришлось заново восстанавливать. Её разум словно стёрли, она вернулась к состоянию младенца. Она больше не могла рисовать, даже не могла удержать ложку, чтобы самостоятельно поесть. Это было ужасно. Это… её мама… её жизнь… моей подруги больше не было, и она уже не вернулась. Я ждала, надеялась, что неврологи ошиблись, что однажды она проснётся и моя лучезарная подруга всё вспомнит. Но она так и осталась в этом состоянии, словно оказалась заперта в знакомом теле, не имея ни воспоминаний, ни понимания того, как оказалась в нём. Она жива, и мне не решать, лучше это для неё или нет. Но я бы не сделала и никогда не сделаю того же выбора, что и она. Я пыталась полностью стереть её из собственной памяти. Моя мама какое-то время поддерживала связь с её мамой, но со временем всем стало слишком тяжело продолжать, когда она так и не вернулась.
— Боже мой, Рай… Мне так жаль. Правда, мне так, так жаль.
Хулиан притягивает меня к груди и крепко обнимает, словно мог бы обнять меня настолько сильно, чтобы забрать себе хотя бы часть моей боли.
Мой голос срывается, а грудь словно сдавливает, и горе грозит поглотить меня прямо здесь, на берегу.
— Моё солнце так и не вернулось, и я перестала его искать. Я всё сильнее уходила в танцы, в учёбу, никогда не позволяя себе по-настоящему сблизиться с кем-либо — с этим проклятым заболеванием или без него. Я делала всё, что говорили мне врачи и специалисты, но вот я здесь. И со мной происходит то же самое.
Его рука обхватывает меня за шею сзади, и он прижимает меня к себе ещё крепче.
— Я не могу сделать эту операцию, Хулиан. Прости, что втянула тебя в свою жизнь, хотя знала, что у нас не может быть счастливого конца. Его не будет, и мне так жаль. Я не знала, что полюблю тебя. Прости, что ты влюбился в такую, как я.
Я рыдаю у него на груди.
Одра… Как бы ни была болезненна её потеря, где-то глубоко внутри я знала: причина, по которой я избегала её имени и воспоминаний о ней, заключалась в моём собственном страхе однажды оказаться на её месте.
Ирония не ускользает от меня. Я приехала на Майорку в надежде провести незабываемое лето и немного прикоснуться к прошлому моей мамы, а вместо этого встретила свою вторую половину — и теперь наша судьба предрешена.
Мучительная и полная тоски.
— Орайя.
Хулиан судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. На его лице отражаются эмоции, в глазах стоят слёзы, когда наши взгляды встречаются.
— Я люблю тебя. Каждую частичку тебя. Твоё обаяние и твой ум. Твоё чувство юмора и твою способность сопереживать. Твоё умение заглушать шум в моей голове, когда мне отчаянно нужна тишина. Я люблю каждую…
Он замолкает и целует меня в подбородок.
— Единственную.
Его губы касаются моих.
— Частичку, — он проводит губами по моему виску. — Тебя.
Его губы касаются моей головы, за ухом — там, где расположено самое большое скопление туберов.
— Зная всё, что знаю сейчас, я бы не изменил ни одного мгновения, проведённого с тобой. Ничего бы не изменилось.
Он даёт тишине повиснуть между нами.
— Разве что теперь я не стал бы так быстро сажать тебя на заднее сиденье своего мотоцикла.
Хулиан пытается заставить меня улыбнуться — и у него получается.
— Если бы мне пришлось прожить всё заново, я бы снова и снова влюблялся в тебя, даже если бы мне снова и снова приходилось тебя терять. В этой жизни и в следующей, и в следующей за ней я найду тебя и буду любить тебя.
— Я буду ждать тебя. Я буду ждать тебя у двери каждой жизни, Хулиан. Я никогда не думала, что смогу чувствовать нечто подобное, что узнаю, каково это — любить и быть любимой. И я так благодарна, что это случилось именно с тобой.
Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, когда мы наконец отстраняемся друг от друга, снова и снова повторяя слова о нашей бесконечной любви и преданности. Слёзы давно высохли.
Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, когда мы наконец отстраняемся друг от друга, снова и снова повторяя слова о нашей бесконечной любви и преданности. Слёзы давно высохли.
Мы прячемся внутри скалы, похожей на маленькую пещеру, как раз подходящую для двоих, и садимся на песок — то ли от усталости, то ли просто потому, что нам необходимо быть рядом. Она достаточно неглубокая, поэтому мне не становится не по себе.
— Здесь нет никаких монстров.
Хулиан придвигается ближе и обнимает меня за плечи.
— Как ты это делаешь?
Он склоняет голову набок.
— Что именно?
— Ты всегда точно знаешь, о чём я думаю. Даже о монстрах в пещере.
Он пожимает плечами и притягивает меня ближе.
— Я же говорил, я наблюдательный. Особенно когда дело касается работы или чего-то, что я люблю. И, как ни забавно, в последнее время это только ты.
— У меня так же. Я давно не чувствовала, что могу так сильно что-то любить.
Я зеваю и потягиваюсь, поднимая руки над головой. Одеяло, которое он расстелил под нами, такое удобное, что так и тянет лечь и прижаться к нему ещё ближе.
— У тебя или у меня? — спрашивает он, заметив, насколько я устала. От долгого дня на солнце, от слёз, которыми я выплакала себя целиком.
— М-м-м… А мы можем поспать здесь?
Хулиан оглядывается.
— Ты спрашиваешь про удобство или безопасность?
— И то и другое?
— В плане безопасности — да. А вот насчёт удобства… До кровати в твоём люксе этому месту далеко. Даже мой чёртов матрас мягче песка.
— Я не против. А ты?
На его красивом лице появляется гордая улыбка.
— Я столько раз спал на песке, что и не сосчитаю. Знаешь, наши тела изначально не были созданы для сна на пушистых матрасах. Мы как общество настолько отдалились от природы, что теперь платим за возможность почувствовать связь с ней. Я слышал, как один турист из Франции спрашивал Амару, где можно купить какую-то штуку под названием grounding mat ("заземляющий коврик"). Я поискал в интернете и оказалось, что это искусственная версия того, чтобы просто полежать, мать его, на траве! Не мог поверить. То же самое с этой хернёй про холодные погружения и всякие псевдооздоровительные процедуры. Да, организму полезно испытывать стресс от резкой смены температуры, и это может помочь восстановлению, но эти люди никогда не слышали о том, чтобы просто прыгнуть в озеро или холодное море?
