Мне так и не довелось узнать ни её, ни кого-либо ещё из моей семьи здесь.

Когда мама потеряла свою мать, ей было всего семнадцать. Она собрала один-единственный чемодан, взяла с собой меньше ста долларов и уехала в Штаты жить к своей тёте, которая несколькими годами ранее вышла замуж за мужчину из Техаса и уговорила маму поступить там на бизнес.

Едва окончив школу, но уже отлично умея располагать к себе людей и полагаясь на природную смекалку, мама с лёгкостью прошла обучение. Получив полную стипендию в Техасском университете, она окончила его лучшей в своём выпуске, а затем забеременела мной.

Некоторые детали хронологии не сходились у меня в голове, но мне не нужно было ставить под сомнение каждую мелочь, когда прошлое у каждого человека выглядело по-разному, и каждый оставлял в рассказе свой отпечаток, видя произошедшее со своей стороны.

И меня это устраивало. От этого все мы казались немного человечнее.

Одно я знала точно: моё рождение, исчезновение моего донора спермы, который сбежал и больше никогда не вернулся, и мои… проблемы со здоровьем кардинально изменили жизнь мамы и саму её сущность.

Мои мысли блуждают, пока я обмакиваю кусочек брокколи в густой красный соус и закрываю глаза, на мгновение представляя, будто мама когда-то сидела здесь, прямо на этом месте на полу, рядом с этим мужчиной и его невероятно вкусной едой. На фоне тихо играла музыка, а она мечтала о счастливом, полноценном будущем, которого ей так и не суждено было иметь.

Она оставила единственную любовь, о которой я знала в её жизни, и для этого должна была быть причина, о которой никто больше не знал.

Я никогда не смогу спросить её об этом, но любопытство не даёт мне покоя, пока мы наслаждаемся едой.

После того как мы заканчиваем обед, Хулиан ведёт меня на задний дворик. Ряд пышных миндальных деревьев и железный стол заполняют это маленькое, но чарующее пространство.

Солнце светит ярко и великолепно, но совсем не обжигает. И правда идеальный день.

Передо мной снова появляется фотография: мама лежит на железном столе, свесив ноги с края и опираясь лицом на согнутую в локте руку. Другой ладонью она прикрывается от солнечного света…

— Как думаешь, кто сделал все эти фотографии? — спрашиваю я Хулиана, неловко забираясь на стол.

Обычно я бы чувствовала себя ужасно глупо, делая что-то подобное, но рядом с ним всё превращается в весёлую игру, в которую я с головой погружаюсь. Даже когда стол жалобно скрипит, мы оба смеёмся. Хулиан снова достаёт фотоаппарат, сверяется со снимком в руке и делает ещё один кадр.

— Мой отец. Я нашёл их в сундуке на лодке. Он сделал их все, как я выяснил. Конечно, я был в ярости и хотел разорвать фотографии на кусочки, но не смог заставить себя. Так же, как и письма.

Щелчок фотоаппарата и вспышка заставляют меня вздрогнуть. Я прикрываю глаза ладонью, и Хулиан тут же бросается ко мне.

— Прости. Ты в порядке? Не знаю, почему включилась вспышка.

Он осматривает фотоаппарат, нажимает одну кнопку, потом другую.

— Я прослежу, чтобы такого больше не произошло.

В его голосе столько серьёзности, словно он уже изучил, чем вспышки могут мне навредить.

— Всё нормально. Покажешь мне старую комнату мамы?

Я быстро спускаюсь со стола, позволяя сердцебиению постепенно успокоиться, а панике — отступить. Хулиан берёт меня за руку и ведёт обратно в дом, а затем наверх.

Комната оказывается яркой и гораздо более красочной, чем я ожидала. И если бы не отсутствие пыли, я бы решила, что за все эти годы здесь ничего не изменилось.

Первым делом я подхожу к окну, чтобы увидеть тот вид, который годами открывался перед мамой, — и от неожиданности отшатываюсь.

Я моргаю — и всё исчезает.

Но я могла бы поклясться…

— Ты в порядке?

Голос Хулиана возвращает меня в реальность.

— Думаю, фотографии и всё это место действуют мне на голову. Клянусь, я видела, как мама шла там.

Я указываю на угол улицы. Там пусто, и её нет… конечно, нет. Я просто это себе представила.

У окна стоит кровать, рядом небольшой письменный стол и несколько стопок учебников. Я подхожу к столу и провожу пальцами по толстой изогнутой деревянной столешнице.

На ней что-то вырезано:

Iz i Mateo. (Из и Матео)

Буквы глубоко въелись в дерево.

Я открываю одну из книг — снова ни пылинки.

Мне немного неловко говорить Хулиану о том, что сейчас пришло мне в голову, но слова сами срываются с губ.

— Представь, насколько счастливее они были бы, если бы остались вместе. Я знаю, что тогда нас бы не было, но хотя бы на минуту исключи нас из уравнения. После их расставания ни одна из их жизней не была прежней. Мама несчастна и даже не смотрит на мужчин. Твой отец готовит её любимые блюда, хранит воспоминания и фотографии. Как вообще возможно, что они так сильно любили друг друга, но всё равно расстались? Это кажется жестоким, будто их жизни после этого стали наказанием от самой вселенной.

Хулиан садится рядом со мной на кровать и берёт меня за руку.

— Давай никогда не узнаем, каково это, хорошо?

Я киваю, понимая, что нет смысла напоминать ему: у нашего времени есть срок годности, и дело не только в конце лета.

Есть нечто гораздо более бесконечное.

Я молча молюсь вселенной, чтобы за боль, которую он испытает, когда меня не станет, она наказала меня на вечность.

Глава двадцать восьмая

Мы идём, держась за руки, как теперь делаем каждый день. Солнце уже низко клонится к горизонту, птицы начинают стихать, а город постепенно погружается в сон.

Отражение солнечного света на гладкой поверхности океана озаряет спокойную красоту этой огромной, гостеприимной стихии.

Хулиан расстилает одеяло на тёмной скале, достаточно большой для нас двоих. На этом пляже больше никого нет — только мы и море.

Ужин он сложил в корзину — простую плетёную корзинку, настолько романтичную и настолько в духе Хулиана, что он даже не понимает, насколько это мило.

Пока мы едим сэндвичи, рис и фрукты, он рассказывает, что не может даже смотреть на устриц, потому что они напоминают ему о матери — это было её любимое блюдо. Потом вспоминает друга детства, который в подростковом возрасте вернулся в Бангладеш, и рассказывает, как до семнадцати лет почти никогда не носил обувь, пока однажды не наступил на гвоздь и не загнал его в ступню.

Он показывает мне шрам, и я провожу пальцем по маленькой выпуклой отметине.

Мы говорим обо всём, обо всём на свете и ни о чём одновременно, пока небо темнеет. По нему медленно проплывают облака с фиолетовыми краями, а я запрокидываю голову, глядя вверх.

Слышу щелчок фотоаппарата и с улыбкой смотрю на Хулиана. Меня окутывает лёгкое спокойствие от мысли, что у него хотя бы останутся мои фотографии, на которые он сможет смотреть.

Хотя, возможно, в итоге они окажутся такими же, как стопка фотографий моей мамы: спрятанными в коробку, ненавистными и нежеланными, но всё равно бережно сохранёнными.

Хотелось бы уметь остановить подобную мысль ещё в самом начале, прежде чем цинизм успеет пробиться наружу, но вот мы здесь.

— Может, немного прогуляемся, чтобы пища улеглась? — предлагает он, когда я стону и провожу ладонью по животу.

Я так наелась, что вот-вот лопну, поэтому с радостью соглашаюсь.

Пока мы идём, я решаю рассказать ему об одной из самых дорогих и одновременно самых тщательно спрятанных частей себя — о том, о чём никогда и ни с кем не говорю. О той, которая заставляет все мои страхи выйти наружу.

— У меня тоже была подруга, которая была мне очень, очень дорога. Она была моей лучшей подругой.

Я замолкаю на ходу, желая рассказать ему о ней, но боясь, что не выдержу, если произнесу всё вслух. С тех пор я ни разу не пыталась этого сделать, но если кому и под силу помочь мне наконец заговорить о ней, то это Хулиан.

— Её звали Одра, и она была моего возраста. Мы даже родились в один день. Мы подружились совершенно случайно в больнице, когда нам по ошибке назначили ЭЭГ на одно и то же время и положили в больницу на одни и те же дни, а свободными оказались только один специалист и одна палата. Мама, конечно, пришла в ярость и отказалась переносить обследование. Мама Одры оказалась не менее бойкой, чем моя, поэтому единственным вариантом было проходить всё вместе. Мы делили одну палату и подружились, пока у обеих на головах были закреплены эти маленькие провода. В итоге всё оказалось даже весело. У Одры тоже был туберозный склероз. Мы подружились и за пределами больницы, и внутри неё. Туберозный склероз проявлялся у неё иначе, причём гораздо сильнее, чем у меня. У неё был лёгкий аутизм, а эпилепсия протекала тяжелее, чем у меня, но у нас было так много общего. Ей нравилось смотреть, как я танцую, а мне — наблюдать, как она рисует. Мы стали неразлучны. Она была единственной настоящей подругой, которая у меня когда-либо была. Мама оплатила ей обучение в моей частной школе, и мы делали всё вместе. Я правда имею в виду всё…