Он знает мою маму — вернее, ту её старую версию, которая давно исчезла, — а возможно, и мою бабушку, которую мне так и не довелось узнать так, как я мечтала. Но, возможно, теперь у меня наконец появился шанс узнать о ней хотя бы немного — через этот дом, через этого мужчину.

Именно этого я и хотела всё лето: почувствовать связь с мамой, с тем, откуда она родом, и с тем, что сделало её такой, какая она есть.

Мужчина кладёт руку на спину Хулиана, а Хулиан, не выпуская мою ладонь, ведёт меня в дом. Внутри чисто и просто: масляные картины, зелень, свисающая с потолка и обрамляющая арки. Дом небольшой, но идеальный.

Стены сложены из камня, и каждая дверь повторяет форму парадной — такая же изящная арка. Я мгновенно чувствую себя здесь как дома, будто наконец оказалась связана с частью своей семьи, которую и мечтать не могла когда-нибудь почувствовать своей.

Хулиан представляет мне двоюродного прадядю Жорди, и его имя сдвигает что-то в моей памяти, из места, до которого я не могу дотянуться. Они непринуждённо разговаривают на каталанском, а я осматриваю гостиную.

Я пытаюсь представить маму здесь — беззаботную, улыбающуюся, влюблённую впервые, ещё до того, как ожесточились её сердце и душа, и мир с жадностью взял над ней верх.

— Осмотрись и, когда закончишь, встретимся на кухне, любовь моя. Не торопись.

Хулиан целует меня в висок и продолжает разговаривать с мужчиной, который, как я предполагаю, теперь владеет этим домом. Ему должно быть не меньше семидесяти, но его молодая, яркая энергия ощущается как лесной пожар, несмотря на языковой барьер.

Я прохожу на кухню, жадно впитывая каждую деталь. Она словно сошла с экрана романтического фильма о Испании 1940-х годов.

Здесь столько всего, что за один раз невозможно рассмотреть всё. Деревянная телега, служащая кухонным островом, покрыта следами от ножа, оставшимися за десятилетия приготовления еды.

Я провожу кончиками пальцев по этим зарубкам, гадая, сколько из них оставила моя бабушка.

Представляю, как она готовит здесь: в воздухе густо пахнет чесноком и помидорами, а сама она танцует у распахнутых окон. В комнату врывается морской бриз, и она поёт песни, которые сама когда-то придумала и о которых мама всегда мне рассказывала.

Здесь стоит миска с лимонами, рядом другая — с лаймами, а фрукты и свежие овощи заполняют каждый уголок и нишу кухни. Длинные связки чеснока свисают возле окон. Куда ни посмотрю — повсюду цвет.

Так резко отличается от нашей белой кухни с нержавеющей сталью в Техасе. На кухонном острове у нас никогда не лежит ни единой вещи, столешницы всегда пусты. В редкие моменты, когда мама готовит, она убирает всё ещё до того, как подаст нам еду, и кухня всегда остаётся безупречной и нетронутой, совсем как она сама.

Но здесь всё иначе.

В этом доме следы жизни отпечатались буквально во всём. Сердце болит от утраты того, чего у меня никогда не было, а мама воспринимала как нечто само собой разумеющееся.

Я прижимаю ладонь к груди и подхожу к окну с переплётами, следуя за пыльными лучами солнца, пробивающимися внутрь.

Неужели мама представляла здесь своё будущее, наблюдая, как соседи смеются и улыбаются своим семьям? Знала ли она, что её собственная жизнь окажется настолько пресной по сравнению с этим — такой одинокой и бесцветной?

Яркая вереница одежды колышется на ветру, высыхая на солнце, пока женщина и её ребёнок играют в прятки между развевающимся тканым покрывалом, превращая его в настоящую радугу. Звонкий детский смех заставляет мои глаза наполниться слезами.

Я отворачиваюсь, сохраняя их счастье в своём сердце, потому что больше не могу смотреть. Белый фарфоровый раковина холодит спину и помогает мне совладать с эмоциями, прежде чем я отправлюсь искать Хулиана.

Последнее, чего я хочу, — чтобы он увидел, как я плачу, оплакивая детство и семейную историю, которые никогда не станут моими.

Такие места заставляют меня жалеть, что я не творческий человек — не писатель, не фотограф. Не художник.

В таких местах рождается какое-то чувство, которое трудно объяснить или передать словами. Оно настолько глубокое, будто прямо сейчас создаётся новое воспоминание, которое станет частью меня навсегда.

Щёлкает затвор фотоаппарата, и Хулиан улыбается, опуская его от лица.

— Один в один, — говорит он, показывая мне фотографию моей мамы на кухне.

Почти жутко, насколько похож задний план и как сильно изменилась её поза. Когда-то мама держалась гораздо свободнее — совсем как я сейчас.

— Я пока не могу посмотреть остальные?

Я тянусь к стопке фотографий, но Хулиан оказывается быстрее. Он преграждает мне путь и прижимается губами к моим, лишая возможности сопротивляться.

Его поцелуй становится более жадным — неожиданно, особенно учитывая, что Жорди находится с нами в этом маленьком доме. Хулиан запускает пальцы мне в волосы и сжимает их, отчего глаза слегка слезятся. Я прикусываю его нижнюю губу, и он усаживает меня на столешницу. Его губы перемещаются к моей обнажённой шее, и я тихо ахаю, когда его руки обхватывают мои бёдра под краем шорт.

Тихое покашливание заставляет нас отстраниться друг от друга.

С припухшими губами и широко раскрытыми глазами я вытираю рот, стараясь смотреть куда угодно, только не на мужчину в дверях с широкой улыбкой на лице.

Мне ужасно неловко, но Хулиану, похоже, совершенно всё равно.

Мужчины…

Хулиан смеясь извиняется и помогает мне спуститься со столешницы. Жорди что-то говорит ему, и Хулиан переводит для меня:

— Он хочет узнать, не хочешь ли ты послушать несколько историй о своей маме и бабушке. Оказывается, у мужчин в моей семье давняя традиция влюбляться в женщин из твоей.

Он подмигивает, а я смотрю на мужчину.

— Подожди, он ведь не может быть моим дедушкой, правда? Боже мой, а что, если мы родственники? — шепчу я.

Хулиан разражается смехом, целует меня в висок и качает головой.

— Твой дедушка умер уже очень давно.

Он мягко напоминает мне, что моя бабушка тоже большую часть жизни была матерью-одиночкой.

— И мы не родственники. Я, может, и морально неоднозначный человек, но вот здесь для меня проходит черта.

Я киваю, понимая, насколько нелепой была эта мысль, но сегодняшний день и без того превратился в вихрь эмоций, а голова явно переполнена впечатлениями.

— Можешь сказать ему, что я с удовольствием послушаю всё, чем он сможет со мной поделиться?

Я прижимаюсь к Хулиану, а он обнимает меня за талию и ведёт в главную гостиную.

Мы садимся на пол, и Жорди выходит из кухни с деревянным подносом, заставленным яркими блюдами. Перцы, романеско, батат, баклажаны, капуста — всё нарезано небольшими кусочками и красиво разложено.

В центре стоят три вида соусов: один зелёный, другой красноватый, а третий белый, с мелкими зелёными вкраплениями. Среди свежих овощей разбросаны кусочки ароматного запечённого чеснока и шалота.

Запах просто невероятный, и мой желудок тут же предательски урчит. Аромат дрожжей от только что вынутого из духовки хлеба, миндаль повсюду… Мне требуется вся сила воли, чтобы не наброситься на еду как голодное животное.

Две чашки эспрессо, которые я выпила сегодня утром перед тем, как мы ушли с лодки, вряд ли можно назвать полноценным завтраком.

Но это… Это свежее, домашнее и просто божественное.

Я благодарю его, и Жорди начинает рассказывать мне истории и вспоминать разные моменты из жизни моей семьи. Примерно каждые двадцать секунд Хулиан переводит для меня его слова.

Я узнаю, что в детстве маму называли «tomàquet petit» — «маленьким помидором», потому что она была очень бойкой и постоянно ела целые сырые помидоры. Это кажется мне странным, потому что мама всегда говорила, что ненавидит их, несмотря на свой рацион, в котором полно овощей.

Пока Жорди рассказывает истории о той версии мамы, которая выросла здесь, и о моей бабушке, в которую он был без памяти влюблён, я чувствую себя невероятно близкой к ним. Я могу представить их в этом доме: мама без умолку болтает, а бабушка готовит.