Я думаю, дошли ли слухи с того мероприятия о том, что дочь Изольды Перы потеряла сознание в бассейне во время самого важного события в плане SetCorp здесь, или же гости ничего не заметили и продолжили пить и набивать животы, пока это происходило.

По крайней мере, есть утешение в том, что, пока они пили и развлекались, деньги шли на хорошее дело.

Я мысленно решаю позже спросить Лену, сколько именно удалось собрать. Знаю, мама не станет сама легко делиться такой информацией.

Я могу представить, как мама возвращается внутрь, уверенно проходит к гостям и говорит, что моё состояние снова ухудшилось — использует что-нибудь незначительное вроде боли в животе, — поэтому мне пришлось вернуться в номер.

Мне становится неловко, когда я смотрю на Амару и думаю, что ей рассказать, а что оставить при себе. Но прежде чем я успеваю слишком глубоко погрузиться в свои мысли, Хулиан мягко тянет меня за руку.

Я целую Амару на прощание, и мы выходим навстречу новому дню.

— Давайте скоро увидимся! И не прячь её только для себя! — кричит Амара Хулиану с улыбкой.

Он показывает ей средний палец, и мы выходим наружу.

Воздух уже тёплый. Мой водитель прислонился к машине, которой я почти не пользовалась этим летом. Он слегка кивает мне, прекрасно понимая, что сегодня я снова никуда с ним не поеду. Наверное, он только рад получать зарплату и при этом не возить меня по острову.

— Как думаешь, мне стоит рассказать Амаре… о моём здоровье? — спрашиваю я Хулиана, когда мы отходим от входа в отель.

— А ты хочешь ей рассказать?

Я тяжело вздыхаю, и плечи сами опускаются.

— Не знаю. Мне кажется, будто я поступаю неправильно, скрывая это от неё. Она стала мне очень дорога, и я не хочу ничего от неё прятать. Но я не хочу, чтобы это стало главной темой каждого нашего разговора. Я хочу оставаться той весёлой, обычной Рай, которую она знает, и не разрушить это. Ради неё… и ради себя, — признаюсь я.

Хулиан останавливается и становится передо мной. Наклонившись, он целует меня в уголок губ.

— Только ты решаешь, кому, когда и почему рассказывать что-либо о себе и о том, через что проходишь. Амара поймёт тебя в любом случае. Это твоё тело, твоя жизнь и, самое главное, твой выбор.

Я целую его в губы и медленно, нежно обвиваю руками его торс, утыкаясь лицом ему в грудь.

Как я вообще жила раньше, не принимая собственных решений?

Так освобождает мысль о том, что это моя жизнь, и я могу распоряжаться ею так, как хочу.

Когда-нибудь я расскажу Амаре. Но не сегодня.

Сегодня я хочу наслаждаться обществом мужчины, который принёс в мою жизнь радость, покой и столько силы, и не думать больше ни о чём.

Примерно через двадцать минут прогулки по крошечным мощёным улочкам, держась за руки, Хулиан останавливается посреди перекрёстка, мягко придерживает меня за плечи и разворачивает к дому с маленькой розовой дверью и цветочными корзинами на каждом окне.

Он открывает сумку-тоут, которую принёс с собой и к которой не позволял мне даже прикоснуться или заглянуть внутрь, и достаёт из неё стопку чего-то, похожего на фотографии.

— Что… — начинаю я, мгновенно узнавая женщин на верхнем снимке. Краски выцвели, углы загнулись. — Как, чёрт возьми, ты…?

Хулиан протягивает мне фотографию, и я смотрю на более молодое лицо своей матери и её расслабленную позу: руки раскинуты в стороны, словно у летящей птицы. На ней шорты, а рубашка завязана узлом под грудью, и улыбка на её лице так сильно сжимает мне сердце, что становится больно.

Я не могу вспомнить ни одного момента за всю свою жизнь, когда видела бы её улыбающейся так.

Рядом с ней стоит моя бабушка, с восхищением глядя на дочь, чуть повернув голову. Их сходство поразительное, улыбки — почти одинаковые. У моей бабушки волосы на висках только начинали седеть, а та розовая дверь, что сейчас у дома, на фото красная.

Я смотрю на снимок ещё несколько секунд, прежде чем повернуться к Хулиану. Он наблюдает за мной с довольной улыбкой. Он знает, как важно для меня попытаться понять, откуда я родом, откуда родом моя мать, как она стала той женщиной, которой является сегодня…

— Спасибо. Это очень важно для меня, Хулиан. У меня почти нет слов.

Его большие пальцы стирают слёзы с моих влажных глаз, и он кивает, зная, что иногда молчание лучше слов. Именно это я в нём и люблю.

Он указывает мне встать перед дверью и достаёт из сумки маленький одноразовый фотоаппарат. Я возвращаю ему фотографию и раскидываю руки в стороны, совсем как моя мама. Пытаюсь повторить её улыбку, и по мне разливается чувство покоя, пока солнечный свет касается моей кожи.

Он щёлкает затвором, и я обнимаю его.

— Спасибо тебе за это. Правда, огромное спасибо. Я так благодарна. Особенно если учесть, что ты думаешь о моей маме…

— То, что я чувствую к твоей матери, никак не связано с тем, что я чувствую к тебе. То, как я люблю тебя, не имеет отношения ни к ней, ни к кому-либо ещё, кроме нас двоих. Это про тебя и мою радость от того, что я могу сделать тебя счастливой, подарить тебе хорошие воспоминания.

— То, как ты… что?

Только Хулиан мог так буднично признаться в любви. Словно земля у меня под ногами не сдвигается, словно воздух в лёгких не исчезает.

— То, как я люблю тебя, — повторяет он медленно, будто в первый раз я его не расслышала.

Шок всё ещё не отпускает меня, и я спрашиваю:

— Ты любишь меня?

Он подходит ближе, целует меня в лоб. Солнце палит сверху, птицы вокруг внезапно замолкают.

— Конечно, люблю.

— Я люблю тебя, — с трудом выговариваю я. — Я так сильно тебя люблю.

Со стороны это почти нелепо — то, как мы оба так буднично признаёмся в любви прямо посреди улицы. Так по-нашему. Так неловко. Так беспорядочно. Так до смешного.

Улыбка Хулиана широкая. Слегка кривоватая, и от неё мне хочется обхватить его руками и больше никогда не отпускать.

— Я знаю.

Я закатываю глаза и легонько толкаю его в грудь.

— Не порть момент, — рычу я.

Он пожимает плечами.

— Я и не порчу. Я просто говорю очевидное. Ты и так должна была знать, что я люблю тебя больше собственной жизни, больше моря, неба, воздуха, которым дышу. Моя любовь проста. Так и должно быть.

Я прижимаюсь к нему, теряясь и словно поднимаясь над землёй.

Я люблю его так сильно, что это больно. Возможно, это меня убьёт, но он стоит моего последнего вздоха.

— Я люблю тебя, моя Рай. И ты любишь меня — всё просто. И у нас есть зрители.

Он поднимает взгляд к окнам наверху, и правда: из нескольких окон уже высунулись любопытные головы, чтобы послушать и посмотреть на нас.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь, а он смеётся и машет им.

Когда звук закрывающихся окон затихает, он снова достаёт стопку фотографий и протягивает их мне, а затем свободной рукой берётся за мою ладонь. Он стучит в дверь тяжёлым кулаком. Старое дерево глухо отзывается под его ударами.

— Хулиан, мы не можем просто… — начинаю я, но замолкаю, когда дверь открывает пожилой мужчина, и по его выражению лица сразу понимаю: Хулиана он знает очень хорошо.

— Хулиан! Mirat! Feia temps que no et veig. Has crescut molt, fill meu! («Посмотри-ка! Давно тебя не видел. Ты так вырос, сынок!») — говорит он, заключая Хулиана в крепкие объятия и едва не приподнимая его над землёй.

— Sí, he estat ocupat treballant i ajudant el meu pare. Aquest és el meu amic, Oriah, («Да, я был занят работой и помогал отцу. Это моя подруга Орайя.») — отвечает Хулиан.

Он поворачивается ко мне, и я протягиваю руку, чтобы пожать ему ладонь.

Его глаза — цвета растаявшего, тягучего мёда, а улыбка тёплая и успокаивающая, под стать им.

— You again, Oriah, («Это снова ты, Орайя.») — говорит мужчина с понимающим оттенком в голосе. — Isolde, your… mother. I can see. («Изольда, твоя… мать. Я вижу.»)

Он касается моего лица, и обычно мне было бы от этого не по себе, но рядом с ним я чувствую себя удивительно спокойно. Хотя мы никогда прежде не встречались, кажется, будто я его знаю.