Рука Хулиана скользит по стороне моей щеки, а затем он убирает волосы за ухо и ещё сильнее прижимается лицом к изгибу моей шеи.

— Мой pare хорошо разбирается в людях. Он никогда бы не полюбил человека, который этого не заслуживал. Самые любимые её стороны, скорее всего, те, которые видел только он. В детстве, даже если мы уже не дети, мы никогда по-настоящему не видим своих родителей такими, какие они есть. Не пойми меня неправильно, я всю жизнь ненавидел твою маму, прости, — он морщится, но продолжает: — но женщина, которой он писал эти письма, была достойна любви. И холодная, отстранённая и контролирующая женщина, которую знаешь ты, тоже достойна любви, — уверенно говорит он.

— Ты правда веришь, что каждый человек заслуживает любви?

Я выпускаю свои мысли в пространство между нами, не уверенная, что согласна с ним, но желающая верить в это так же, как верит он.

— Нет. Не все. Я не думаю, что большинство людей вообще понимают, что такое любовь, и я не верю во всю эту идею о том, что люди рождаются добрыми, и всё такое. Мне кажется, наш первый инстинкт — быть эгоистичными, даже жестокими, и нам приходится бороться с этим. Поэтому те из нас, кто действительно старается, заслуживают любви. Но большинство людей — нет.

— Как цинично.

Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на том, как его пальцы лениво скользят по моей коже.

— А моя мама для большинства людей считается бы злой. Особенно для тех, кто лишится работы из-за неё, и тех, кто больше не сможет видеть океан, который они называют своим домом, потому что её курорт закроет им этот вид, — возражаю я.

— Злой человек и женщина, которая пытается выжить и поддержать свою дочь единственным способом, который ей известен, — это не одно и то же.

Его слова вызывают тяжёлый ком в горле, а глаза начинают щипать от слёз, которые я пытаюсь сдержать.

— А как насчёт младенцев? Разве ты не думаешь, что они рождаются чистыми, невинными и добрыми?

— Не все. Некоторые из этих младенцев вырастают и делают ужасные вещи. Тюрьмы заполнены взрослыми, которые когда-то были чьими-то детьми. Мир не чёрно-белый, и уж точно он не наполнен только светом, Рай. Я бы хотел, чтобы для тебя всё было иначе. Я циник, как и ты, и думаю, что человечество, возможно, обречено. Но я счастлив, если ты счастлива, и я чертовски благодарен за то, что встретил тебя. Я не желаю зла ни кому-либо, ни тем случайным младенцам, о которых ты меня спрашиваешь.

Он чуть приподнимает голову, чтобы поцеловать меня в щёку.

— Но ты хороший человек, и с тобой должны происходить только хорошие вещи. Вот всё, что меня волнует.

Моё сердце одновременно падает вниз и взлетает.

Боже, этот мир действительно несправедлив.

Хулиан всё равно в итоге пострадает из-за меня — так или иначе.

И я ничего не могу с этим сделать.

— Можем поговорить о чём-нибудь другом? — спрашиваю я.

Моя голова слишком тяжёлая, и я изо всех сил стараюсь не позволить чувству вины полностью поглотить меня.

— Конечно можем. Как насчёт черепах? Тебе нравятся черепахи? — спрашивает он с улыбкой.

С меня вырывается смех, и это работает. Он отвлекает меня от реальности.

Мне нравится, что он никогда не заставляет меня снова и снова прокручивать в голове то, о чём я не хочу думать, и не пытается вытянуть из меня больше, чем я готова рассказать.

— Черепахи? — снова смеюсь я. — Это первое, что пришло тебе в голову, когда я попросила сменить тему?

Он смеётся вместе со мной, и его тело слегка дрожит рядом с моим.

— Ну, я не думал, что ты захочешь говорить об изменении климата или политике…

— Ты прав.

Мы оба смеёмся, немного опьянённые друг другом.

— Мне нравятся черепахи. Разве они не нравятся всем?

Он качает головой.

— Нет. Я их ненавижу. Чёртовы черепахи. Они худшие.

Я едва успеваю вдохнуть от смеха, начинаю задыхаться и кашлять.

Лёгкая тревога мгновенно появляется на лице Хулиана, и он немного приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Он протягивает мне наполовину полную бутылку воды, и я осушаю её. Свет от причала мягко падает на его лицо, словно лаская чёткую линию его челюсти, изгиб носа, густые брови.

Настоящее чудо — видеть его таким.

Мне до сих пор сложно поверить, насколько мы сблизились и как сильно всё изменилось с того дня, когда мы встретились на пляже. Этот ворчливый, до раздражения горячий мужчина оказался глубокой, завораживающей и заботливой душой, в которую я влюблена до боли в костях. Мне интересно, действительно ли он так думает или просто пытался поддержать разговор, поэтому я спрашиваю:

— Можно узнать, почему, чёрт возьми, ты ненавидишь черепах?

— Они просто раздражают. Все делают вид, что любят их, потому что они вымирающий вид, но от них полно микробов, и они просто везде гадят. Моё дело — морские ежи. Их неправильно понимают и игнорируют только потому, что они немного колючие, а черепахи, если спросишь меня, забирают всё внимание себе.

Случайная мелочность его раздражения по отношению к черепахам намного смешнее, чем должна быть.

Я чувствую себя пьяной, будто снова выпила один из знаменитых горящих шотов Фабио. От одной мысли об этом у меня урчит живот. Больше никакого Фабио этим летом. Та ночь кажется каким-то горячечным сном.

— Ладно, справедливо. Но всё равно неожиданно. Есть ещё какие-нибудь животные, на которых ты затаил обиду, о которых мне стоит знать? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Слишком много, чтобы перечислять. Дельфины, голуби, крысы, кошки…

Я закрываю ему рот ладонью.

— Дельфины и кошки? Не знаю, получится ли у нас что-то, — дразню я его, и он мягко кусает нежную кожу моей ладони.

— Ты когда-нибудь читала, насколько опасными могут быть дельфины? Если хочешь по-настоящему испугаться, советую погуглить.

— Ни за что. Я не буду это гуглить.

— У тебя есть кошка? — спрашивает он.

И тут я снова понимаю, как мало мы знаем друг о друге на самом деле. Он будто умеет читать мои мысли, но даже не знает, есть ли у меня домашние животные. Если бы у нас только было больше времени.

Я качаю головой.

— Моя мама ненавидит животных.

Он кивает.

— Не удивлён.

— А твой отец, наверное, постоянно кормит бездомных животных.

На лице Хулиана появляется улыбка, от которой у меня всё внутри тает.

— Да. Это смешно. И собак тоже.

— И это довольно мило.

— Наверное. Но они никогда не возвращаются. Просто берут то, что им нужно, и уходят дальше. Как и все остальные.

Тон Хулиана становится серьёзным, и у меня внутри всё сжимается.

Как моя мама.

— Не думай так. Это никак не связано с тобой, — говорит он, буквально в который раз читая мои мысли.

— Мы не будем расплачиваться за ошибки наших родителей.

Он прижимается губами к моему лбу, и я закрываю глаза.

Он так похож на своего отца, и это проявляется всё сильнее — в самом лучшем смысле.

Я стараюсь не думать о том, насколько одинокой моя мама была последние двадцать с лишним лет. О том, насколько другой могла бы быть её жизнь, если бы она выбрала Матео вместо себя.

Губы Хулиана накрывают мои, стирая тускнеющий образ другой жизни моей мамы, и я благодарна за то, что выбираю принять это чувство — каким бы временным оно ни было, каким бы болезненным оно ни оказалось для нас обоих в конце.

Моя мама тоже будет страдать, но у неё было двадцать три года, чтобы проводить со мной время, и она сама выбрала этого не делать.

И, как сказал Хулиан, я не отвечаю за её ошибки.

Хулиан целует моё обнажённое тело, спускаясь ниже, пока не останавливается у моего живота.

— Можно спросить, что здесь произошло? — говорит он, касаясь неровного, выпуклого шрама внизу живота.

— Я хотел спросить раньше… но не хотел заставить тебя чувствовать себя неловко.

Он касается шрама губами, и я задерживаю дыхание.

Ни один парень, ни один мужчина никогда даже не видел мой шрам, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к нему и целовать его.