Он выглядит смущённым, и мне хочется обнять его, успокоить, но я знаю, каково это — когда кто-то обращает внимание на то, о чём ты ещё не готов говорить или просто устал говорить.

— Что ж, лучшее, что мы можем сделать, — это просто пытаться. Как мы уже знаем, я тоже учусь этому. Так что давай просто будем продолжать пытаться вместе? Договорились?

Его смущение постепенно исчезает, и он кивает.

— Договорились.

Он подходит к комоду, берёт футболку — ту самую, в которой был, когда мы впервые встретились, — и переодевается в майку с открытыми плечами и тканевые шорты. Новую одежду он аккуратно складывает и кладёт сверху на комод.

Остальную его новую одежду мы специально оставили в моём номере — для тех случаев, когда он будет оставаться у меня. А таких случаев будет ещё много. Очень много.

— Не потому, что я их ненавижу, а потому что я собираюсь готовить, а готовлю я довольно неаккуратно.

— Мгм, — дразню я его с улыбкой. — Могу помочь?

Он на мгновение задумывается.

— Вообще-то да. Я бы с удовольствием показал тебе, как готовить арros brut.

— Аррос брут, — повторяю я.

Он улыбается из-за моего произношения.

— У каждого региона есть своя версия этого блюда, даже в Штатах. Дословный перевод — «грязный рис». Ты когда-нибудь пробовала?

— Однажды, в барбекю-ресторане недалеко от Форт-Уэрта, но там точно не было никаких овощей, — смеюсь я, радуясь возможности помочь ему приготовить еду.

— У меня тоже есть свой секретный штрих. Увидишь.

Он бросает мне фартук и ведёт меня на причал, в небольшой уголок между несколькими пустыми лодками. Ни одного человека вокруг.

Там стоит гриль и какая-то конструкция, похожая на уличную плиту. Вокруг расставлено как минимум восемь стульев, стоят бутылки вина, банки пива, сумки-холодильники, а тарелки разбросаны по маленьким деревянным пенькам, которые используют вместо столов.

Здесь живут.

Это место наполнено жизнью, и я сразу понимаю, что здесь было создано множество воспоминаний.

— Это наша… общая кухня. Здесь мы едим, разговариваем о работе, жалуемся на всё подряд, спасаем браки и размышляем о разводах, — объясняет Хулиан с хриплым смешком.

— К тому же внутри слишком жарко готовить, а вкус получается лучше, когда обжариваешь овощи и запекаешь мясо на настоящем огне. И ещё есть этот вид, который намного лучше, чем там.

Он кивает в сторону лодки, которая мягко покачивается на воде, пришвартованная у причала.

— Ты покорил меня на словах «жаловаться на всё подряд», — подмигиваю я, завязывая на талии фартук с изображением абрикосов.

— Садись, пока я буду нарезать. Выпей немного вина, оно для всех.

Я беру бутылку белого вина и читаю этикетку, хотя совершенно не разбираюсь в сортах. Знаю только одно: мне больше нравится белое.

Наливаю его в пластиковый стаканчик из стопки и делаю глоток.

— Вкусно? — спрашивает Хулиан, раскладывая связку спелых помидоров на деревянной поверхности, которая явно служит сразу несколькими вещами: разделочной доской, столешницей и столом. Она примерно доходит ему до талии и является самой большой из всех похожих на стол частей.

— Подожди, чёрт, — внезапно говорит он в панике.

Я резко поднимаюсь, надеясь, что он ещё не успел отрезать себе палец.

— Тебе вообще можно пить? От этого вероятность приступа выше? — спрашивает он, и на его лице сразу появляется чувство вины.

Я подхожу к нему.

— Мне можно пить. Я не собираюсь напиваться, я просто хочу немного вина. Но нет, от этого со мной ничего не случится… Не переживай обо мне. Если только ты не накормишь меня в ближайшее время — тогда тебе стоит бояться… очень бояться…

Я дразню его и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать.

Он обхватывает рукой мою шею и притягивает к себе, а его язык нежно касается моего. Из его горла вырывается тихий стон, и я клянусь: каждый раз, когда он меня целует, это ощущается как в первый раз.

Будто в животе взрывается пузырящийся конфетти, в голове появляется лёгкое, мягкое ощущение, словно там кружатся облака из зефира, а мысли медленно растворяются в блёстках.

Я поднимаю руки и обхватываю его широкие плечи.

Кто-то прочищает горло, и я резко отстраняюсь от него.

Я прячусь за его спиной, словно ребёнок. Видимо, срабатывает привычная реакция, выработанная за всю жизнь с такой чрезмерно опекающей матерью.

Там стоит Матео с двумя мужчинами, которых я раньше не видела. Все трое одеты в рабочую одежду, а у одного из них, на вид ему не меньше девяноста лет, на руке висит толстая рыболовная сеть.

Я выглядываю из-за плеча Хулиана, и чувствую, как он дрожит от смеха.

Мужчина посередине поднимает с земли бутылку водки, а дедушка с сетью берёт небольшую упаковку пива.

Его взгляд полон сомнения. Он явно не слишком рад меня видеть, но я машу Матео, и он тепло улыбается мне в ответ, тоже поднимая руку в приветствии.

Маленький старик повторяет за ним и тоже выдавливает улыбку для меня.

Какая бы злость ни была у Матео на мою мать, на этом причале её нет.

И я не могла бы быть этому более благодарна.

— Soparem per a dues persones, («Мы будем ужинать вдвоём») — говорит им Хулиан, и они кивают, улыбаясь, уходя так же быстро, как появились.

— Мы заняли их место для ужина? Они могли бы присоединиться к нам. Мне неловко, — говорю я ему.

Он поворачивается ко мне с лёгкой улыбкой.

— Всё в порядке. Ещё не время ужина, они только закончили работу, поэтому пришли сюда выпить. Они взяли свои напитки, а теперь будут где-нибудь подальше от нас.

Он целует меня в лоб, успокаивая.

— После всего, что сделала моя мама и SetCorp, последнее, чего я хочу, — это быть ещё большей обузой или вторгаться в чьё-то пространство.

Он берёт моё лицо в свои ладони и нежно целует меня в висок.

— Это моё пространство, и ты будешь вторгаться в него каждый день, если всё будет зависеть от меня. Поняла?

Его голос мягкий и игривый, всего лишь шёпот на моей коже. Я чувствую его улыбку и тёплое дыхание рядом со своим, и так быстро мы снова оказываемся в нашем собственном мире.

Только женщина и мужчина.

И причал.

Желающие и умоляющие получить всё время в мире.

Глава двадцать шестая

— О чём думает этот твой мозг, Рай? — бормочет Хулиан, касаясь губами изгиба моего уха.

Я вздрагиваю.

— Давно ты понял, что я не сплю? — спрашиваю я, немного уклоняясь от его вопроса.

Я не хочу портить ему утро, рассказывая, что всё это время думала о маме. Что, возможно, у меня есть какая-то тревога из-за разлуки после того, как столько лет я жила под её контролем, а теперь, получив то, что ощущается как месяцы свободы, вдруг начала по ней скучать.

Это безумно и совершенно не имеет смысла, но я всё чаще ловлю себя на мысли: всё ли с ней в порядке? Не одинока ли она?

Даже больше, чем обычно.

— Уже давно.

Он утыкается лицом в изгиб моей шеи, и лёгкая щетина нежно касается моей кожи.

Я снова вздрагиваю.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и его тёплое дыхание касается моей обнажённой кожи.

Моя мама снова поселяется в моих мыслях. Тысячи и тысячи раз она задавала мне этот же вопрос, но ни разу не имела в виду то, что имеет в виду Хулиан. Он спрашивает о моём эмоциональном состоянии, а не о физическом. И это согревает меня изнутри.

Вчера ночью, когда мы не ложились допоздна, смотрели на звёзды и считали их, загадывая желания — некоторые вслух, а некоторые про себя, — я загадала, чтобы моя мама снова нашла любовь.

Даже если это будет означать лишь найти мир и любовь внутри себя.

Я проснулась снова думая о ней: о том, как сложилась её жизнь, как мне хотелось бы знать больше о её прошлом, но я понимаю, что она никогда им со мной не поделится.

— Если тебе правда интересно, я думала о маме. О том, как много я не знаю о её жизни. О том, как много я не знаю о самой себе из-за того, что она спрятала свою историю так глубоко. Её боль, наверное, была настолько невыносимой, что она просто отключила всё внутри себя. Решила больше никогда не чувствовать. Она была такой молодой… младше меня сейчас, когда не только переехала через весь мир, но и родила меня. Я никогда не воспринимала её как молодую девушку, которая осталась одна и была полна решимости чего-то добиться, одновременно самостоятельно воспитывая ребёнка. Я ни разу не смогла перестать злиться на неё хотя бы на мгновение, чтобы подумать о том, что она работала до изнеможения ради меня. Не то чтобы у неё нет зависимости от власти или этого постоянного страха потерять деньги, но то, что когда-то начиналось как стремление к большему, в итоге превратилось в несчастную, одинокую жизнь. И разве это не несправедливо, что единственный человек в её жизни, которого она не может уволить, — это я? Когда меня не станет, у неё никого не останется. Единственный человек, которого она когда-либо любила, — это твой отец… И я до сих пор не могу это осознать. Не могу представить мир, в котором она и твой отец были влюблены друг в друга…