— Я должна была тебе рассказать.

— Тогда расскажи сейчас.

С чего начать? С рождения… с того, что происходит сейчас… Я не хочу перегружать его, но он заслуживает хоть какого-то объяснения.

— Если коротко… Я родилась с генетическим заболеванием. Оно называется туберозный склероз. Существует очень много разных форм этого заболевания, от вариантов без речи и с тяжёлым аутизмом до слепоты…

Его губы становятся фиолетовыми, и это не из-за холода.

— Для меня сильнее всего на жизнь влияет та часть заболевания, которая связана с эпилепсией. У меня есть так называемые туберы — не путать с опухолями, — с которыми я родилась. Они есть в моём сердце и мозге. Со временем они появились и в почках, но именно мозг — причина того, что ты только что увидел.

Его голос едва слышен:

— Есть лечение?

Я качаю головой.

— Да и нет. Есть лекарства, которые помогают контролировать приступы, но у меня они работали только периодами. Поэтому я перестала их принимать, когда приехала сюда, потому что недавно несколько туберов сместились.

Он стоит неподвижно, словно статуя, а я жду, когда он вскочит и убежит как можно дальше от меня и моего тяжёлого состояния.

— Как часто это происходит?

— На протяжении всей моей жизни, но… сегодня это был уже второй приступ.

— Сегодня? Когда был второй? Пожалуйста, скажи, что это было не тогда, когда я… о боже… Рай. Если бы я знал, я бы никогда…

Я немного приподнимаюсь, устраиваясь удобнее в ванне.

— Единственное, о чём я тебя прошу, — не относись ко мне иначе. Я знаю, что это почти невозможно, но, пожалуйста, не говори, что ты бы не поступил так же, если бы знал. Ты не стал причиной приступа. Я верю, что именно эмоциональная перегрузка спровоцировала его в тот момент, но никто и ничто не вызвало это и никто не может это исправить.

— Я хочу ненавидеть тебя за то, что ты не сказала мне, но я никак не могу избавиться от боли от одной мысли о том, что могу тебя потерять.

Тело Хулиана содрогается от сдерживаемого рыдания. Он закрывает лицо руками, а я наклоняюсь к нему и выключаю воду. Тянусь к нему, вода плещется вокруг меня, пока я осторожно убираю его руки от лица.

По его щекам текут слёзы, и он резко подаётся вперёд, обнимая меня и притягивая к себе.

— Тише… Всё будет хорошо… всё будет хорошо.

Я обещаю ему то, чего не могу обещать.

— Это я должен был говорить тебе.

Он обнимает меня ещё крепче. Ткань его одежды холодная от воды и обжигает мою разгорячённую кожу. Я просовываю руки между нами и начинаю расстёгивать его рубашку.

— Ты замёрз. Залезай ко мне, — предлагаю я.

Кажется, он только сейчас осознаёт, что его одежда всё ещё мокрая. Я стягиваю рубашку с его плеч, и он молча снимает остальное, после чего забирается в ванну с другой стороны.

Я не заставляю его придвинуться ближе, хотя больше всего на свете хочу снова обнять его. Обнимать каждую секунду, каждую минуту, каждый час каждого дня — до самого конца своей жизни.

— Ты боишься? — спрашивает Хулиан после нескольких минут тишины.

— Да.

Его плечи вздрагивают, и моё сердце снова и снова разбивается, пока он пытается сдержать слёзы.

— Раньше я не боялась. Я была спокойна относительно того, что произойдёт, когда я приеду сюда. Я перестала злиться на судьбу, приняла её, даже почти поприветствовала. Но потом встретила тебя… и снова начала злиться. Я поймала себя на том, что хочу проклинать этот мир, разрушить его. Я перестала бороться с этим, перестала бороться вообще со всем. Я была в порядке… Но ты… ты заставляешь меня хотеть жить, и именно этого я боюсь больше всего. Теперь я хочу бороться за жизнь. И это пугает меня сильнее, чем сама смерть. Осознавать, что теперь я хочу жить, но не могу.

— Можешь. Должен быть способ. Мой pare (отец) знает врача в Мадриде. Я могу попросить его помочь, должен быть какой-то выход. Я отказываюсь принимать, что твоя жизнь закончена. Даже если ты устала бороться, я — нет. Никогда не устану.

Я вздыхаю, желая, чтобы он понял: единственное решение слишком рискованное, и я не готова на него пойти. Разве лучше позволить ему тратить силы на борьбу, которую он никогда не сможет выиграть?

— Давай бороться, хорошо? Пожалуйста, Рай, я не могу тебя потерять. Ты не можешь…

Он с трудом произносит следующее слово.

— Умереть. Ты не можешь. Я не могу тебя потерять. Ты стала для меня всем, и я не могу тебя потерять.

Я перебираюсь к нему через воду и обнимаю его. Держусь за него ещё долго после того, как вода становится холодной, ещё долго после того, как у него заканчиваются слёзы.

В конце концов он заворачивает меня в толстый халат и относит к кровати. Он не сводит с меня глаз, пока я не засыпаю, и я задаюсь вопросом: может, он делает это потому, что боится, что я больше не проснусь.

Глава двадцать пятая

В следующие несколько дней мы не покидаем мой номер. Мы заказываем еду в номер, и Хулиан каждый раз ругается на цены. Мы смотрим телевизор, а я, пользуясь статусом своего люкса, заказываю, чтобы мне принесли целую стопку кроссвордов для Хулиана.

Мы играем в дом, и это прекрасно. Мы занимаемся любовью по всему моему люксу: у стен, у столов, на диване и креслах, в кровати, в ванной.

Мама даёт мне то пространство, о котором я просила годами, лишь однажды отправив Лену вместе с медсестрой, чтобы проверить меня и принести новые упаковки лекарств. Я принимаю их, пока Хулиан записывает названия каждого препарата на внутренней стороне обложки своего блокнота с кроссвордами.

Он обещает, что его pare (отец) не нужен ему сейчас на работе, пока идёт переходный период и ситуация с рыбной компанией остаётся неопределённой. Мы почти не говорим о наших родителях, молча соглашаясь, что сейчас это наш маленький мир, наш пузырь, и ничто и никто не сможет его лопнуть.

Я читаю, сплю, ем. Хулиан не задаёт больше вопросов о моём туберозном склерозе, но я видела эти слова на экране его телефона, пока притворялась, что смотрю «Mamma Mia!», один из моих любимых фильмов для утешения.

Словно ничего и не произошло.

Поведение Хулиана почти не изменилось, если не считать того, что теперь он следит за мной ещё внимательнее, хотя, если честно, он практически всегда делал это с самого начала нашего знакомства.

— Я больше не могу есть всю эту еду отсюда, — наконец говорю я ему однажды утром, листая меню обслуживания номеров на экране телевизора.

Я уже сбилась со счёта дней, но мне всё равно. Я не хочу знать, сколько времени прошло. Облегчённый стон Хулиана даёт понять, что он давно ждал, когда я это скажу.

— Хочешь сегодня вернуться в реальный мир? — спрашиваю я его.

Он садится на кровать, придвигается ближе ко мне и опирается на один локоть, глядя мне в лицо снизу вверх.

— Только если ты готова.

Я улыбаюсь и наклоняюсь, чтобы поцеловать его.

— Готова. И, если честно, я уже готова надеть что-нибудь кроме этого халата.

Я тяну за воротник плотной ткани. Какими бы мягкими и роскошными они ни были, после стольких дней в них мне становится немного душно.

— Что ж…

Хулиан прижимается губами к моему плечу, стягивая халат ниже и ниже. Его пальцы развязывают пояс на моей талии. Ткань соскальзывает с меня, и он укладывает меня обратно на матрас, нависая надо мной.

— Я тоже готов, чтобы ты наконец сняла этот халат. И нам стоит отпраздновать наше возвращение в мир.

Он прослеживает мой взгляд вниз, к моей обнажённой груди, и его улыбка становится такой же широкой, как моя, прежде чем он опускается ниже.

Когда мы наконец одеваемся — я в лёгком белом хлопковом сарафане с вязаным крючком узором на лифе, а он в одежде, которую я попросила Амару заказать и доставить сюда, — конечно же, не обошлось без его протестов.

Хулиан не хотел брать ни одну из небольшого количества новых футболок и шорт, которые мы попросили консьержа подобрать для него. Но в итоге мне удалось заставить его замолчать с помощью поцелуев и своего обаяния, и он всё же был рад получить свежее бельё и одежду, хотя от ценника его буквально тошнило.