— Разбита? — огрызается она. Выражение её лица меняется: ещё секунду назад в глазах были боль и отчаяние, а теперь взгляд становится жёстким. От этой перемены по моим обнажённым рукам пробегает лёгкий холодок. — Я не разбита, Орайя, — фыркает она, бессовестно лжёт, и в голосе звучит одна лишь защитная реакция.

— Мам, это нормально — быть…

— Не тебе решать, что нормально, а что нет. Ты понятия не имеешь о реальном мире и не знаешь, о чём я думаю и что чувствую прямо сейчас. Меня не волнует какой-то мужчина, которого я любила тридцать лет назад. Меня волнует моя репутация в компании, которая столько сделала для меня и для нас. Как ты думаешь, кто оплачивает твоё лечение? Твои МРТ? Твои отдельные палаты в частных клиниках и лекарства? Твоя жизнь напрямую зависит от моей карьеры. Не от Матео и не от его сына. Мой приоритет — ты, больше никто. Я не позволю никому и ничему это изменить, Орайя. Ни ему, ни этому чёртову острову, ничему.

Вот она — Изольда Пера во всей своей красе. Холодная, отстранённая от собственных чувств и от реальности. Она использует моё состояние как стену, как вечное оправдание, чтобы не заботиться ни о ком и ни о чём больше.

— Возможно, я и понятия не имею о реальном мире, и только потому, что ты никогда не позволяла мне его узнать. Но я знаю тебя, хочешь ты этого или нет, и знаю, что тебя волнует не только работа. Почему тебе так трудно признать, что тебе не всё равно на что-то, кроме этой чёртовой работы? И перестань использовать меня как жертвенного ягнёнка, оправдывая этим своё поведение! Я — не моё состояние, мам. Я гораздо больше, чем оно. Так что перестань винить его в том, что у тебя внутри нет ни чувств, ни тепла!

С каждой секундой я злюсь всё сильнее.

Я пытаюсь медленно и глубоко дышать, не обращая внимания на пульсирующую боль и гул за ушами. Где-то рядом тихо журчит вода, и я понимаю, что сейчас произойдёт. Я не могу это остановить.

— Ты сказала, что этим летом покажешь мне, откуда ты родом! Ты обещала, что проведёшь со мной время, пока я, чёрт возьми, ещё жива, но ты даже не отрывала взгляд от телефона достаточно надолго, чтобы заметить, что я вообще перестала принимать лекарства! Хулиан показал мне и рассказал об этом острове больше, чем ты за всю мою жизнь. Он познакомил меня с моей культурой — той самой, которой ты лишила меня, не позволив ничего о ней узнать! Ты не имела права отнимать это у меня, но сделала это, как делаешь со всеми остальными! Хулиан…

Её глаза, кажется, вот-вот выскочат из напряжённого лица. Вены на шее и лбу выступают и наливаются тёмно-фиолетовым.

— Что значит, ты перестала принимать лекарства? Он велел тебе это сделать?

Я вскидываю руки.

— Нет! Это был мой выбор. Я сама приняла решение — и впервые оно не связано ни с ним, ни с тобой, ни с кем-либо ещё. Только со мной!

— Я тебе не верю. Он настолько на тебя повлиял, что ты перестала принимать лекарства, а сегодня у тебя был приступ! Ты могла умереть, Орайя! Ты больше не будешь с ним видеться. Я подам на него заявление за преследование, и ты знаешь, что можно купить за деньги. Ты всю жизнь это видела и жила в роскоши. Более того, ты возвращаешься домой. Я посажу тебя на ближайший рейс завтра, и ты больше не будешь вмешиваться во всё это.

Меня захлёстывает ярость, и я кричу на неё, зная, что у меня осталось от силы несколько секунд.

— Ты хоть представляешь, как сильно я тебя ненавижу? Как одиноко мне было всю жизнь, как отчаянно я жаждала любви и ласки и как сильно мне их не хватало? Я никогда не была так счастлива и никогда не чувствовала такой любви от другого человека, как сейчас. Я не уеду из этой страны, пока не умру, а, к твоему счастью, это случится раньше, чем позже. Я перестала принимать лекарства в тот же момент, как мы сюда приехали, а ты даже не заметила, потому что тебе почти, чёрт возьми, нет до меня дела! Я слышала, как врач сказал тебе, что мои образования сместились, поэтому сама пошла к нему и узнала правду. Хулиан — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Я люблю его, и ты не сможешь держать меня подальше от...

Зрение начинает расплываться. Мне мерещится Хулиан, стоящий за её спиной и бросающийся ко мне, когда я теряю равновесие, а кто-то кричит моё имя. Тёплая вода бассейна обволакивает меня, словно объятия, утягивая под воду.

Глава двадцать четвёртая

Когда я прихожу в себя, то обнаруживаю себя в объятиях Хулиана. Он держит меня, а на его лице — тревога и растерянность. Я понимаю, что половина дрожи моего тела — от его собственной дрожи. Волосы и одежда Хулиана насквозь промокли, пока он медленно покачивает меня, убирая мокрые волосы с моего лба.

— Не вызывай скорую, — хрипло выговариваю я, откашливая большое количество солёной воды из бассейна. — Пожалуйста.

— Орайя.

От голоса мамы всё моё тело напрягается.

— Hem de trucar a un metge? («Нам нужно вызвать врача?») — внимание Хулиана не отрывается от меня, но я понимаю, что он обращается к маме.

Она смотрит сначала на меня, потом на него.

— No, no si ella no ho vol. Però ha d’anar a la seva habitació i ficar-se al llit. («Нет, если она сама этого не хочет. Но ей нужно пойти к себе в комнату и лечь в постель.»)

— Давай отнесу тебя в номер.

Хулиан поднимает меня с места, где мы сидим на бетоне, и вода стекает с наших тел, собираясь лужей у его ног.

— Можешь пойти через задний вход, чтобы моя… — начинает мама, но замолкает под убийственным взглядом Хулиана.

— Я пойду той дорогой, которая будет удобнее для Рай. Мне плевать на твою вечеринку, — говорит он, но всё же ведёт меня через задний вход, следя за тем, чтобы никто меня не увидел. Не ради неё, а ради меня. Я насквозь промокла, и платье тяжело тянет вниз, прилипая к телу, даже несмотря на то, что меня несут.

Дорога обратно в номер кажется самым долгим периодом тишины, который мне когда-либо приходилось переживать.

Хулиан достаёт из моей сумочки ключ-карту, открывает дверь и заносит меня внутрь. Он проходит мимо входной зоны, гостиной и направляется прямо в ванную.

Его напряжённый взгляд заставляет меня чувствовать себя неуютно, пока он осторожно опускает меня на мягкий коврик на полу. Его пальцы расстёгивают молнию платья, снимают застёжку с моего ожерелья и бросают его на пол. Серьги даются ему сложнее, но в итоге он справляется и аккуратно складывает все украшения на плитке.

— Ты можешь стоять? — наконец спрашивает он.

Я киваю.

Он включает воду в ванной и открывает кран на полную, проверяя температуру пальцами. Осторожно берёт меня за руки и помогает подняться, обхватывая одной рукой за спину, чтобы я не потеряла равновесие.

Легко подняв меня снова, он опускает в ванну, где уже набралось несколько сантиметров воды. Горячая вода приносит почти мгновенное облегчение, и дрожь постепенно прекращается.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза, но ощущение его взгляда на мне не исчезает. Он, наверное, так зол, так растерян…

Было бы проще оставить глаза закрытыми. Сказать ему, что всё в порядке, если он уйдёт теперь, когда сам увидел, что я — словно бомба с часовым механизмом. Слишком сложная, слишком рискованная, слишком большая ответственность.

— Мне жаль, Хулиан.

Я открываю глаза и собираю всю храбрость, чтобы встретиться с ним взглядом.

Он стоит, прислонившись спиной к стене рядом с ванной. Его руки сцеплены перед собой, костяшки пальцев побелели от напряжения.

— За что ты извиняешься? За что, чёрт возьми, ты вообще можешь извиняться?

В его голосе слышится только усталость.

— Ты ведь не злишься на меня? — тихо спрашиваю я.

Он выпрямляется, больше не прислоняясь спиной к стене.

— Злюсь на тебя? Я, чёрт возьми, до смерти испугался за тебя, Рай. Мне показалось, что ты умираешь. Я видел, как тебя… скрутило, а потом ты упала в бассейн. Я боюсь за твою жизнь, а не злюсь на тебя.

— Мне жаль, Хулиан, — шепчу я, пока вода всё ещё шумно льётся из крана.

— Пожалуйста, больше не говори «прости». Мне не нужны извинения. Мне нужно объяснение. Хотя бы немного, чтобы я понял, что, чёрт возьми, только что произошло.