Мне хочется броситься к ней, но какая-то часть меня отчаянно надеется, что его слова до неё дойдут. Что она позволит себе осмыслить их, а не отмахнётся от них, как от любой эмоции, которую я помню у неё с самого детства.

Она безучастно смотрит перед собой, провожая взглядом Матео, который уже уходит и кричит:

— Молодцы, все! Ho estàs arruïnant tot! («Ты всё разрушаешь!»)

— Он сказал: «Ты всё разрушаешь», — тихо объясняет Хулиан. — Остальное я тебе переводить не буду. Тебе не нужно это слышать.

В его голосе звучит сочувствие. Он заботится обо мне, несмотря на то, что его собственный отец сейчас тоже глубоко ранен.

Я не могу отвести взгляд от мамы. На её лице пустота, но я слишком хорошо её знаю, чтобы поверить, будто внутри она ничего не чувствует. Она словно потерялась где-то в прошлом, в собственной боли, и всё ещё смотрит вслед Матео.

— Иди к ней, — подталкивает меня Хулиан, мягко положив ладонь мне на спину.

Я разрываюсь. Хочу утешить её, но какая-то неправильная, тёмная часть меня хочет, чтобы она вынесла из этого хоть какой-то урок, пусть даже временный.

Несколько секунд я просто смотрю на неё, но больше не выдерживаю. Целую Хулиана в щёку.

— Я скоро вернусь, — вздыхаю я.

— Я буду здесь, — обещает он.

Я беру маму за руку. Она неохотно пытается остановить меня, когда я веду её к ближайшей двери. На секунду она снова медлит, и я тяну её за собой, не оставляя выбора. Наверняка она унижена, ей больно, и прямо сейчас она уже пытается придумать, как объяснить произошедшее сотрудникам своей компании.

Стоит мне распахнуть дверь, как мама с огромным облегчением, смешанным с паникой, резко втягивает воздух, почувствовав ночную прохладу. Она отпускает мою руку и обеими ладонями хватается за грудь, а затем одним движением срывает с себя ожерелье. Тяжёлые камни с глухим стуком падают на бетон, и я наклоняюсь, чтобы собрать их, понимая, что они наверняка стоят целое состояние.

Мама хватает меня за плечо и поднимает на ноги.

— Оставь их, — говорит она.

— Хочешь пойти к себе в номер? — спрашиваю я.

Её тёмные глаза полны бури, дыхание тяжёлое и прерывистое. Она качает головой.

Я ошеломлена следующими словами:

— Нам вообще не следовало сюда приезжать.

Я вспоминаю перелёт через Атлантику, то воодушевление, которое она пыталась скрыть во взгляде, когда мы приземлились на взлётно-посадочной полосе. С тех пор так много изменилось, что кажется, будто прошла целая жизнь.

— Нам вообще не следовало сюда приезжать. Мне не стоило привозить тебя сюда, нам не стоило…

Она с трудом произносит слова, словно только что поднялась пешком на двадцать этажей.

— Мам, я знаю, тебе было тяжело встретиться с ним. Но…

Она поднимает руку, останавливая меня.

— Всё не так просто. Встреча с ним… Я годами задыхалась внутри, не видя его, невыносимо скучала по нему, десятилетиями жила с сожалением. А теперь столкнулась с самым страшным кошмаром в своей жизни. Он испытывает ко мне отвращение. Моя мать испытывала бы ко мне отвращение.

За все свои двадцать три года я ни разу не вела с мамой настолько откровенного разговора — вплоть до нашего приезда на этот остров. Уже то, что у неё была такая большая любовь, о которой она даже ни разу мне не упомянула, многое говорит о наших отношениях. Она никогда не рассказывала о себе, своих чувствах, своей боли. Ни разу не говорила о сожалениях. Никогда.

— Он тоже скучал по тебе, я знаю. Этим летом я провела много времени с его сыном, мам. Мы говорили о тебе, о твоей жизни, твоей маме, о нашей семье. Я уверена, что сейчас он злится и чувствует себя преданным, поэтому и наговорил всего этого. Но он любил тебя сильнее, чем ты можешь себе представить. Он хранил твои письма…

Я не хочу рассказывать ей всё, чем со мной поделился Хулиан, но мне нужно хоть немного облегчить её боль.

Её глаза наполняются слезами, и она моргает, словно пытаясь избавиться от них, как от досадной помехи, которой всегда их считала.

— Как вы вообще познакомились? Ты ни разу не рассказывала мне, как познакомилась с его сыном. Ты сказала, что была с Амарой и её друзьями. Господи! — кричит она. — Я даже не знаю, чем занималась моя дочь с тех пор, как мы приехали, потому что всё, что меня волновало и на чём я была сосредоточена, — эта чёртова компания и строительство курорта. Я привезла тебя сюда, чтобы показать, как здесь красиво, как прекрасна может быть жизнь, если просто позволить энергии города проникнуть в душу, но я была настолько слепа. Я обязана этой компании своей жизнью. И твоей тоже… И знаешь что?

Она улыбается, но эта улыбка бесконечно далека от счастья.

— Я отдала им свою жизнь, пожертвовав всем остальным. Я убедила себя, что поступаю правильно, взяв на себя поглощение компании и строительство курорта, потому что знала, сколько денег это принесёт его семье, прекрасно понимая, что этому мужчине деньги совершенно не нужны. Они всё равно собирались это сделать, Рай. План уже был запущен, но я взяла всё под свой контроль, зная, что смогу предложить Матео более выгодные условия, больше денег. Господи, даже сейчас, когда я пытаюсь оправдать то, что сделала, всё снова сводится к деньгам. И я не знаю, когда успела стать такой.

Слёзы катятся по моим щекам, и я вытираю их, повторяя её движение.

— Его сын — тот самый парень, о котором я собиралась рассказать тебе подробнее, — я медлю, но всё же добавляю: — После того, как ты отменила нашу прогулку на лодке.

Она вздрагивает.

— Рай, я знаю, ты меня ненавидишь, но я бы ничего не стала менять, потому что всё, что я делала, помогало сохранить тебе жизнь. Но я бы хотела…

Её грудь продолжает тяжело вздыматься.

— Я бы хотела поступать лучше. Ради тебя, ради моей mare (матери), ради Матео… Господи, Матео.

Мама прижимает ладонь к груди, словно пытается удержать сердце внутри.

— Мам… — я с трудом подбираю слова, чтобы по-настоящему её утешить. Я так давно — если вообще когда-нибудь — не видела её настолько открытой и раскаивающейся.

Мне хочется, чтобы мы не потеряли столько времени. И ещё сильнее хочется, чтобы оно не заканчивалось.

— Ты любишь его? Хулиана? — спрашивает она, хватаясь за ближайшие перила. Плечи опускаются, словно ей едва хватает сил держаться на ногах.

Я киваю.

— Да.

— Ты, наверное, меня ненавидишь.

— Я не могу тебя ненавидеть. Я ненавижу то, что сделала SetCorp и к чему тебя это вынудило… Жизни Хулиана и Матео перевернуты с ног на голову, и я не знаю, как они смогут оправиться после этого, но я знаю, насколько важна для тебя твоя работа и насколько важна для них их работа.

Я сглатываю, глядя на мерцание огней, отражающихся в воде бассейна.

Я никогда не пойму, как она — или кто-либо другой — может поставить деньги или работу выше собственных моральных принципов, но сейчас держу эту мысль при себе. На одну ночь с неё уже хватит переживаний, а причинять ей ещё больше боли не поможет всё исправить.

— Я не могу туда вернуться. Мои коллеги, сотрудники отеля… Мне так стыдно. Всё должно было пойти иначе…

Я не понимаю, говорит ли она о сегодняшнем вечере или обо всей череде событий, начавшейся с нашего приезда на Майорку.

— Давай обойдём здание, зайдём через главный вход и поднимемся к тебе в номер, — предлагаю я.

Она качает головой.

— Я не могу быть трусихой. Это моё мероприятие, моя работа, моя ответственность. Я не могу просто сбежать.

— Почему нет? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня так, словно у меня внезапно выросла ещё одна голова.

— Почему нет? Потому что так нельзя.

— Но можешь. Почему ты думаешь, что обязана вернуться туда и провести остаток вечера, делая вид, будто ничего не произошло, когда ты явно расстроена и разбита? Тебе не нужно больше подавлять свои чувства, мам. Ты имеешь полное право «сбежать». — Я показываю пальцами кавычки в воздухе. — Это не бегство. Ты месяцами вкалывала над этим мероприятием. Твоя работа закончена.