Пока они оценивают друг друга взглядами, всё больше гостей постепенно начинают замечать происходящее. Мы с Хулианом тоже подходим ближе.

— Удовольствие? У тебя, должно быть, хватает наглости вернуться сюда и попытаться поглотить мой бизнес, лишить работы моих сотрудников и будущего моего сына. Единственный, кто находит удовольствие в том, чтобы причинять людям боль, — это ты.

Его слова больно отдаются во мне, и мне приходится приложить все силы, чтобы не встать на защиту мамы, хотя Матео прав и имеет полное право так себя чувствовать. Это резко контрастирует с тем, насколько снисходительно он относился к ней, разговаривая со мной. Но, возможно, теперь его терпение наконец лопнуло, когда до него по-настоящему дошло, к чему всё идёт.

— Это празднование открытия нового Центра искусств на острове, благотворительное мероприятие… если ты не заметил, — мама взмахивает рукой перед собой, и подаренные ей винтажные часы Rolex вспыхивают под светом.

От этого меня тошнит.

— О, я заметил. Весь остров заметил, — язвительно бросает он. Боль отражается в его глазах и отчётливо читается на лице. Он не из тех, кто скрывает свои чувства и боль. Не то что она.

Мама уже сумела проводить его к двери, подальше от большинства любопытных ушей. Я киваю Амаре у диджейского пульта, и она понимает, что я хочу сказать. Музыка становится громче.

— Я старалась изо всех сил, мистер Гарсия, — ласково произносит мама, и по блеску в её глазах я понимаю, что обращение выбрано намеренно — холодно и расчётливо.

— Мы платим вам более чем щедро, больше, чем вообще стоит ваша компания. Вы, ваши сотрудники — все согласились подписать договоры. Мы оба знаем, что компания не выдержит наплыва курортов сюда, и если бы мы не вытащили вас из этой ситуации, следующий покупатель просто воспользовался бы…

— Вытащили меня из ситуации? Это вы так считаете? — в голосе Матео звучит искреннее недоверие.

Мама кивает, и тяжёлое ожерелье движется в такт её глубокому вздоху.

— Подумай о том, сколько туристов это привлечёт в этот район. Больше туристов — больше денег.

Голос мамы начинает дрожать, и за всю жизнь я ни разу не видела, чтобы она так быстро теряла запал.

— У нас старейшее рыболовецкое предприятие на острове, и мы прекрасно справились бы сами, если бы ты не продолжала привозить сюда туристов и уничтожать нашу землю и ресурсы. Знаешь, как ты сама раньше об этом возмущалась, пока не превратилась в… вот это.

Он проводит рукой от её головы до самых ног.

— Это не личное, — она сглатывает. — Это бизнес, и всё равно произошло бы, участвовала я в этом или нет. Я попыталась извлечь из ситуации хоть что-то хорошее. Именно поэтому мы здесь — хотим что-то вернуть местному сообществу с помощью Центра искусств, и это только начало. Подумай, сколько рабочих мест создаст курорт.

— Между нами всё личное, мисс Пера.

Матео отступает от неё на шаг и прислоняется к накрытому скатертью высокому столику позади себя, словно холодность моей мамы пронзила его насквозь.

— Не неси мне эту чушь про помощь местному сообществу. Нам нужны программы для детей, рабочие места для их родителей — да. Но нам не нужен ещё один курорт, который загрязнит наш океан и уничтожит землю. Если бы тебе действительно было дело до родины, ты построила бы Центр искусств, не выгоняя нас с нашей земли. Это твой дом! Aquesta és la teva gent! (Это твой народ!)

Голос Матео повышается с каждым словом.

— Как ты можешь делать всё это, не испытывая ни капли печали или сожаления? Не проявляя ни малейшего уважения ко мне и моей семье? Ты уже не та женщина, которую я знал. И даже твоя мать не узнала бы в тебе ту девочку, которой ты была. Ей было бы больно увидеть, в кого ты превратилась. T’has tornat cobdiciós i menyspreable. (Ты стала жадной и презренной.)

— Нет, я не та женщина, которую ты знал. Она была беззаботной, романтизирующей всё вокруг девочкой. И как ты смеешь говорить о моей матери? А моя жадность? Моя жадность кормит мою семью. Не могу сказать того же о тебе. Эти деньги изменят твою жизнь, Матео. Тебе больше никогда не придётся работать.

Она наносит удар, целясь прямо в самое больное место.

— Хватит обманывать себя, думая, что ты меня спасаешь, когда прекрасно знаешь, что я совсем не такой человек! И я буду говорить о твоей матери и твоей жадности, потому что в ней не было ни капли жадности — в отличие от тебя.

Моё сердце разрывается за них обоих, когда речь заходит о маминой матери, с которой мне так и не довелось познакомиться. Матео касается указательным пальцем груди в четырёх местах, складывая на ней крест.

Когда я была маленькой, мама иногда рассказывала о ней, делилась несколькими историями. До того как с годами мама стала черствее, я могла видеть, как сильно она любила свою мать и как тяжело переживала её смерть — гораздо сильнее, чем когда-либо могла признаться мне. Чем сильнее мама делала вид, будто её матери никогда не существовало, тем очевиднее становилось, насколько глубоко та утрата её задела.

Лицо мамы становится настолько бледным, каким я никогда не видела его за пределами больничной палаты.

Чёрное ожерелье на её шее словно сжимается, перекрывая ей дыхание. Свободной рукой она слегка тянет за тяжёлые украшения.

— Матео, тебе нужно уйти.

— Почему? Слишком давно кто-то не говорил тебе правду в лицо, Из. Я не один из твоих прихвостней, который на всё отвечает «да». И нет, — он поворачивается к небольшой, к счастью, толпе зрителей, — я не пьян. Ни капли.

Я удивляюсь, почему они говорят по-английски, но тут же понимаю: похоже, Матео хочет, чтобы всё это услышали именно люди из SetCorp. Видимо, он намеренно выбрал английский, чтобы доказать свою правоту. И, судя по всему, добивается своего.

— Матео, давай поговорим снаружи. Ты многого не понимаешь, — настаивает мама.

Упоминание о её матери выбивает её из колеи. Даже бокал в её руке слегка дрожит, а ноги на каблуках выглядят неуверенно. Хотя, возможно, она действительно ставит компанию, собственное эго и репутацию выше всего остального.

— У тебя было столько времени, чтобы позвонить мне самой. Ты снова приняла решение за меня, даже не спросив моего мнения, и не можешь просто бросаться деньгами на всё подряд, как ты всегда делаешь, и считать, что этим всё исправишь! Ты знала, насколько это было важно для меня, но всё равно пошла дальше. Я ждал, думая, что ты сама мне позвонишь и поговоришь об этом, но ты этого не сделала. Мне больше нечего тебе сказать. Я просто хотел прийти на твою шикарную вечеринку и в последний раз посмотреть тебе в глаза, надеясь, молясь, что внутри тебя осталась хотя бы капля той женщины, которую я когда-то знал и любил. Но теперь, глядя на тебя, я понимаю, что мне не за что больше держаться. Ты превратилась в человека, которого сама бы когда-то ненавидела, и теперь я наконец могу продолжить жить дальше, не позволяя тебе преследовать меня и не думая о том, какой могла бы быть наша жизнь. С тобой было бы сущим адом, бессердечная женщина. Наслаждайся своими чёртовыми деньгами, Изольда. Наслаждайся тем, как уничтожаешь нашу землю, и поднимай бокал вместе с миллионерами, которые останутся единственными, кто сможет здесь выжить, если это не прекратится! За все семьи, чьи жизни теперь разрушены, потому что тебе просто понадобился ещё один отель! За здоровье, все!

Матео делает вид, будто держит в руке бокал, и поднимает его в воздух.

Несколько знакомых мне сотрудников SetCorp смотрят на происходящее, и на их обычно самодовольных лицах теперь читается тревога. Меня бесит, что весь этот удар приходится исключительно на маму.

С лица мамы исчезают последние краски. Я никогда, никогда не видела, чтобы кто-то говорил с ней так, как только что говорил Матео, и потом оставался в живых, чтобы об этом рассказать.

Её глаза блестят, грудь тяжело вздымается и опускается, а чёрные камни ожерелья отражают свет. Бокал в её руке дрожит так сильно, что шампанское выплёскивается на блестящий пол. Она даже не смотрит вниз, когда мужчина в костюме официанта бросается вытереть лужу.